История семей Артихович и Перегуд

Кравченко Алексей Антонович

Завод, регион: АО "ЭПМ-НовЭЗ"

История семей Артихович и Перегуд

Надел Артиховичей располагался около большой магистральной дороги (тракта) Москва - Варшава. А дороги требуют порядка и добросовестного технического обслуживания. На дороге работали постоянно, рабочие, мастера, инженеры. Вдоль тракта стояли казенные дворы с домами и помещениями для обслуживающего персонала, с сараями для  инвентаря и инструментов, с конюшнями и хлевами для скотины. Мама говорит, что эти казенные дворы имели вид усадеб, то есть, обнесены были добротными заборами, имели ворота для въезда, да и стены построек служили  ограждением от внешнего мира. Может когда-то это были постоялые дворы, а может они и служили по прямому назначению всегда. Ведь, как известно, ничего не меняется под луной. Есть такие постройки и сейчас.

Фото 1. Сестры Артихович: Агафия, Марфа, Настя, Ксения
Фото 1. Сестры Артихович: Агафия, Марфа, Настя, Ксения

Наш прадед, Артихович Андрей Якимович, со своей женой Ольгой Антоновной имели надел земли в теперешней Минской области, скорее всего в районе Слуцка. Мне кажется в Старых Дорогах. Но мама говорит, что около Слуцка. В общем, в тех местах. Имели свой дом, который в то время казался достаточно большим. (В 1988 году тетя Оля рассказывала, что недавно побывала в том доме, он еще был жив, но в отличие от молодых лет, он ей показался очень тесным). У них было пятеро дочерей и один сын: мамины тетя Прося (Фрося?), дядя Николай, тетя Марфа,бабушка Агафья, тети Ксеня и Настя. На мой вопрос: были ли кулаками, бабушка Ксеня гордо рассказала. Нет, землю обрабатывали только сами, кормились сами.

До революции, что бы улучшить положение семьи прадед предпринял попытку перевезти семью за океан. С целью разведки они с сыном Николаем отправились то ли в Штаты, то ли в Канаду. Их очень долго не было. В семье уже перестали надеяться их увидеть. Как однажды на сельской дороге показалась городская пролетка, а в ней - при костюмах, в цилиндрах (или котелках?), с золотыми цепочками от часов (наверное тоже соответственно золотых) на жилетах ехали прадед Андрей с сыном. Вот и все, что они привезли. И сказали: "ТАМ НАМ ДЕЛАТЬ НЕЧЕГО!". Этому тезису я очень доверяю и все наши последние 15 лет. Особенно, когда знакомые, уехавшие в Штаты или Канаду, пишут, что вернулись бы, если бы были деньги и силы на обратный переезд на родину. О том, что прадед был крепким хозяином (настоящим специалистом?) говорит и тот факт, что ходоком к Ленину его выбрали единогласно, всем миром. Богатые уважали в нем крепкого хозяина, а беднота голосовала потому что он хозяйничал сам и не нанимал батраков. Чем кончилось это хождение история умалчивает, а вот факт выборов остался в памяти. О том, что он был самостоятельным человеком говорит и другая история, о которой я напишу позже. Прадед не подвергался раскулачиванию. Однако денег хватало, чтобы учить сообразительню и шуструю Ксеню в местной, городской гимназии (Слуцкой?). Обрати внимание на фото, что я тебе передала: она сидит в белом воротничке и белых туфельках, которые сделала собственноручно. Ну воротничок - ладно, а туфельки!, да еще и на каблучке?, даже, если это и чистая бутафория; я бы ни за что не сделала бы сама, даже сейчас.  Бабушка Ксеня рассказывала, что каблучки были из ниточных катушек.  

Большие дороги были вымощены булыжником, добротно. Кажется, эти вот булыжники не выковыряешь ничем: круглые, гладкие, одинаково подобранные и сидящие плотными рядами. А вот проселочные дороги - без пыли, песок. Вдоль больших дорог росли огромные березы, вдоль проселочных  колосилась рожь, к обочине - с васильками. «Во ржи можно ведь и заблудиться» .

Вот на такой дороге (Москва-Варшава), очевидно, и работал наш прадед Тимофей Перегуд. Отчества не знаю, пусть он нас простит. Это был спокойный, работящий и очень добросовестный человек. Бабушка Ксеня отозвалась о нем тепло, хотя это были ее детские  и юношеские впечатления, да и социальное положение семей Артиховичей и Перегуд было на то время, наверное, разным.  (Да, знаешь ли ты, что фамилии Артихович и Перегуд -  это самые белорусские фамилии. Все истоиинно белорусские фамилии оканчиваются на ич или на ко, например,  Лукашенко. Если будет интересно, расскажу и об украинских фамилиях, по ним можно знать, откуда корни-происхождение человека. Ну, а Перегуд - это устаревшее, гудеть, гутарить,  говорить и т.д.). Я уже писала об источниках моих сведений: это бабушки Настя (последний раз я ее видела в 13 лет), бабушка Ксеня, с которой встречалась часто вплоть до ее смерти в феврале 1988 года, и мама. Мы никогда не говорили с бабушками специально о прошлом, никогда они сами по себе ничего не рассказывали, никогда не давали оценок ни событиям, ни людям. Что это было: то ли слишком большая разница в возрасте, то ли житейский опыт, то ли еще что, не знаю.  Все сведения - это мои вопросы и их краткие, почти лаконичные ответы. Остальное - это то, на что я смотрела, что вспоминала, что старалась себе объяснить. Мои впечатления от того, как, и когда, и при каких условиях все это говорилось. Так что суди сам. На мой вопрос, кем был прадед Перегуд, бабушка Ксеня ответила так: «Да, дороги подметал.  Правда, очень чисто подметал  и работал на дороге каждый день. Его все за это уважали и любили». Тимофей Перегуд был женат на польке, очень красивой женщине. Было у них трое детей, две девчонки: Оля и Маня, и сын Митрофан, наш с тобой дед. Семья была бедной. А вот прабабушка была женщиной с «характером». Как выразилась бабушка Ксеня, веселой была наша прабабка. «Как это?» - спросила я. На что последовал ответ, что она могла оставлять семью, когда хотела, любила погулять, могла уйти с солдатами надолго (время то, какое, 05 – 17 годы), а потом снова возвращалась домой ни с чем. А прадед Тимофей забирал малых детей с собой на работу, где они и проводили время своего детства. У дороги. «А что, Митрофан? Сопливый на дороге рос.» - это бабушка Ксеня про нашего деда в ответ на очередной мой вопрос. Все население округи конечно же было в курсе. И кто знает, что чувствовали, как относились ровесники к этой детворе.. Но самое главное для нас, как переживал полуполяк  Митрофан свое положение, как он с ним рос. И как ему пришлось с этим жить.

Фото 2. Агафья Перегуд
Фото 2. Агафья Перегуд
Фото 3. Митрофан Тимофеевич и Агафья Андреевна Перегуд
Фото 3. Митрофан Тимофеевич и Агафья Андреевна Перегуд
Фото 4. Агафья, Митрофан Перегуд, Людмила, Нина
Фото 4. Агафья, Митрофан Перегуд, Людмила, Нина
Фото 5. Нина, Людмила, Ира Перегуд
Фото 5. Нина, Людмила, Ира Перегуд
Фото 6. Людмила, Нина
Фото 6. Людмила, Нина
Фото 7. Людмила, Ира, Нина
Фото 7. Людмила, Ира, Нина

Писать о войне и тяжело, и, в общем,  то является не совсем задачей этого рассказа. О ней, ужасной, столько уже написано, столько поставлено и просмотрено фильмов, столько уже было даже репортажей по телевизору из «горячих» точек, да уже и репортажи о казнях в прямом эфире показывают. Кажется, что еще нового сказать можно? А ведь можно. Хорошо (или не очень) все это наблюдать с экрана, сидя в теплом помещении и, образно говоря, попивая чай или кофе; за бутербродом тоже можно в холодильник заглянуть. Правда, после 91 го года уже и мы «сквозняки» почувствовали.  Но, к счастью, пока только «сквозняки».

В молодые, счастливо стабильные годы, когда единственно серьезными мыслями были мысли о проблемах отличного  проведения отпуска или удачно  приобретенных нарядах (все другое, действительно серьезное, имело свои давно отработанные пути решения и не вызывало отчаянных усилий), совсем не тянуло посещать музеи Великой Отечественной войны. В то время они создавались, пополнялись сведениями и документами; художественно оформлялись экспозиции. Но теперь, пережив события новейшей истории, могу с уверенностью сказать: какое счастье, что в свое время в программах отпускных путешествий по путевкам было предусмотрено посещение этих музеев. Неизгладимое впечатление оставили экспозиции Минского и Гомельского музеев Великой отечественной войны. Расскажу только о трех эпизодах, которые навсегда врезались в память.  

Экспозиция Минского музея начиналась с небольшого зала – комнаты, где в человеческий рост на трех стенах были развешены панно – фотографии (эти трофейные немецкие фотографии были помещены в школьные учебники; они хорошо известны). Искусно подсвеченные они создавали эффект личного присутствия на событии; первой казни мирных советских людей в только что занятом фашистами Минске. Июль месяц. Казнили молоденькую девушку (вчерашнюю выпускницу?) Она стоит на эшафоте у виселицы еще в добротной одежде, чистенькая, с модной тогда завивкой (вся в кудряшках) на голове; ну, вот как будто бы ее только что взяли по дороге, с улицы. Скорее всего, так и было. На эшафоте у второй виселицы стоит мальчик лет 12 – 13 ти, тоже добротно, чисто одетый. И люди, согнанные на зрелище, да и они сами еще не до конца могут поверить во весь этот кошмар. Это потом будут казнить избитых и измученных до неузнаваемости людей. А сейчас, вот только вчера или позавчера пришли в город немцы. Казнили их по обвинению, что они показывали дорогу, способствовали выходу наших солдат из занимаемого города. Вот это обвинение!  Это одна фотография. Вторая – она уже повешена; мальчик смотрит на нее стоя  рядом. ( И тут надо было мучить с садистским  вкусом.) Третья – повешены оба.

В первом зале  Гомельского музея  во всю реальную величину, на стене фотография – панно, тоже трофейная, сельский луг. А на нем в определенном порядке уложены девичьи головы где-то 15 -20 единиц, косы аккуратно разложены по траве, головы чистенькие, глаза закрыты. Вот такая вот композиция. Кем же надо было быть, чтобы эти фото носить в нагрудных карманах (а именно оттуда они были извлечены) вместе с семейными фотографиями, да и отсылать их своим родным и знакомым.

Много там было материальных свидетельств еще и пострашнее, но эти как то поразили вот такой вот «простотой и обыденностью» первых оккупационных дней. Это уже потом человеческая психика как-то приспособится к такому бытию.

И опять Минский музей. Зал зарождения сопротивления. Жизнь стала нетерпимой. А предполагалась ли сама жизнь или просто невозможно было с самого начала ликвидировать эту славянскую биомассу? Как и чем сопротивляться, если армия ушла, все эвакуировано и вывезено, чтобы не досталось врагу, все уничтожено бомбежками и обстрелами, все разграблено и развалено оккупантами. Но, в этих условиях возникла злость и воля. Не смогли все же подавить. Поразило, от чего пошли под откос первые немецкие эшелоны. Просто кусок рельсы, а к нему в сельской кузнице приваренный кусок железа в виде накладки. Эта накладка одевалась на ж.д. рельсу,  колесо вагона уходило при движении по ложной рельсе - куску, состав шел под откос. Вот так добывали первое оружие. В полном смысле слова, вырывали из рук врага.  Наверное, уже ничего не боялись. Это и было одной из форм приспособления к страшной действительности в оккупации. У Гумилева сейчас это явление называется запасом пассионарности нации, то есть способностью к пренебрежению естественным для всего живого чувством самосохранения.

Немцы наступали быстро. Что там за расстояния, ведь тогда Минская область и была почти пограничной. На Митрофане Тимофеевиче лежала ответственность за сворачивание МТС, демонтаж оборудования, его подготовку к эвакуации, сохранение и отправку техники в тыл. Надо было подготовить и обеспечить эвакуацию семей сотрудников. На все это жизнь отвела очень мало времени. Наконец собрались и выехали автоколонной на восток. Митрофан Тимофеевич с работниками ехал отдельно от семей; он обеспечивал продвижение производственной колонны по забитой войсками, эвакуируемой техникой, беженцами, угоняемым в тылы скотом дороге. Семья с другими семьями ехала в конце колонны на грузовиках. Дорогу бомбили с воздуха при налетах. Колонна временами останавливалась, вынужденно пропуская другие транспорты. Пользуясь этими остановками, Митрофан Тимофеевич навещал  семью. Это были последние встречи. Следующие состояться через годы после войны, когда семьи уже в обычном смысле слова не стало. Колонна двигалась вдоль р. Сожь к переправе. Сожь – красивая и довольно крупная река. Подъезжали к мосту. Скопление людей: военных и гражданских, транспортов; всеобщая неразбериха и суматоха в одном желании переправиться на спасительный берег не дали встретиться еще раз всем. Бомбили. Немцы настигали и всячески препятствовали переправе через мост. Митрофан Тимофеевич успел (дали дорогу технике) на противоположный берег и вывез МТС со всем оборудованием. Семья не успела переправиться. Остались на очень быстро занятом немцами берегу реки.

Технику Митрофан Тимофеевич доставил на Урал, на один из танковых заводов, на котором его и оставили работать. Там он проработал всю войну. Видно, был неплохим производственником и организатором: в армию его не мобилизовали. Мама говорит, что он работал или в Челябинске или на заводе в районе Челябинска. Какая работа была в военное время на таких заводах,  ты хорошо знаешь. Не человеческая работа.       А где в то время была человеческая жизнь? Мужчины уходили на фронт; работали старики, женщины и дети.

Мама моей студенческой подруги уходила на пенсию в 55 лет со стажем работы 45 лет. В пенсионном фонде ее оскорбили недоверием к такому стажу. Хоть она и имела доказательства в виде документов, справок. Она об этом нам, молодым девушкам, рассказывала с горечью. На таком вот заводе она работала в военное время с 10 лет станочницей. Ящик под ноги и вперед по 10 -12 часов в сутки. Иногда и спали у станков. Зато кормились по полноценной рабочей карточке! Но, что же это была за карточка…  

Вот так на разбитой дороге в оккупации очутилась бабушка Агафья (в то время еще очень далеко не бабушка) с тремя детьми, девчонками.

Помнишь, в «Унесенных ветром»: с последним солдатом уходит закон и право; наступает хаос и бесправие.

Пока еще рядом, в виду  дороги, теперь уже в обратном направлении, двигались люди: разбредались по брошенным (сохранившемся ли?) домам. По обочинам скитался брошенный скот; мычали недоенные коровы. На самой дороге уже появились немцы. Они спешили к мосту. Им пока не было дела до местных людей. Но только необходимо было держаться от них подальше. Становился вопрос: что есть, куда и как двигаться. Вообще, как спасаться? Как и где жить дальше. Просто, где ночевать уже сегодня. Теперь они были лишены всех средств к существованию.

01.06.09г.

Но стоял июль месяц. Еда была рядом: колосилась пшеница и рожь; вдоль дорог и в лесу зрели ягоды; бродил неухоженный скот. Не знаю, сразу ли, но нашим беженцам удалось приручить бесхозную маленькую, но очень славную коровку – кормилицу. С нею и отправились в дорогу искать кров.  Решили идти в Паськовы Горки к  бабушкиной сестре Марфе,  к семье Хотько. Шли долго. На ночь останавливались в незнакомых хатах на ночлег. Им никто не отказывал. Кормили с огорода, может, и они делились молоком. На дорогах уже появлялись колонны наших военнопленных в сопровождении немцев. Конечно, старались двигаться по обочинам, чтобы не попадаться немцам на глаза. Самым страшным уже было то, что приходилось быть свидетелями убийств немецким сопровождением наших обессиленных от ранения солдат; приходилось натыкаться на их трупы по пути. Мама до сих пор, вспоминая этот путь, говорит, что, если бы не люди тогда, то они бы не выжили уже на той дороге. Говорит, что сейчас (и здесь?) таких людей нет, из-за этого  и большая часть наших бед сегодня. Вспоминала, как однажды остановились в маленькой хате, всего четыре стены вокруг русской печи, одиноко стоящей невдалеке от дороги. Хозяева – молодая бездетная чета. Их было только двое жильцов, а наших беженцев – четверо. Приняли на ночлег. Хозяину в хате места не оказалось. (Подумать только, на его голову свалилась еще женщина и трое девчонок.) Он перебрался ночевать в баню на огороде. Но уйти на следующий день не удалось: слегла бабушка Гаша. Видно сказались волнения и лишения последних дней. Может еще и простуда. Так что вернулись ее болезни: сердце, ревматизм.  Выхаживали бабушку, но двигаться дальше она не могла. Детскими впечатлениями мамы были страхи, когда же их попросят покинуть хату, что будет с мамой, что они будут делать? Ведь молодой мужчина почему – то ничего никогда не говорил, а молча все копался на огородах и ночевал в своей бане. Мама побаивалась его. И до сих пор она удивляется такому складу характера этого молчаливого, но очень доброго и сострадательного, как оказалось, человека.  Ушли из этой хаты, когда бабушка Гаша смогла подняться на ноги и продолжать путь.

В 61-ом году весной бабушка Настя была у нас. Ее попросили приехать посидеть со мною, так как отец был в Монголии, а мама должна была ехать на преддипломную практику или сессию, точно не знаю. Теперь – то я вычислила, что бабушке в то время было 54 года и всего – то два года тому назад она похоронила мужа, дядю Петю. Но тогда она для меня была бабушкой, а смерть «дяди» Пети было уже далеким прошлым (вот такие вот масштабы детской жизни). С 59-го года мы успели переехать из комнаты в коммуналке в отдельную двухкомнатную квартиру; я сменила школу, и не одну. Только вот бабушка казалась мне какой- то болезненно грустной. А может, она и болела: душа болела точно. Наверное, был какой-то праздник, думаю, 23 февраля. Тогда это был не выходной день.

12.04.2012г.

По радио сети передавали песни времен отечественной войны. Я собиралась в школу (вторая смена, нелюбимая), а бабушка ходила из комнаты в кухню и обратно к окну в большой комнате. И вдруг, глядя в окно, сказала: «С песнями, в кузовах машин ехали в немецкий плен…» . Кто?!!  « Наши…» Интонация в голосе была, какая-то… Даже не знаю, как ее и сейчас определить – то. Как?!!! А вот так. Это были для меня первые (на то время неофициальные) сведения очевидца тех событий. Потом она много чего рассказала. И все же не все. В юности, да и позже мы все, молодежь, как-то не задумывались, что рядом с нами все – очевидцы тех  грандиозных исторических событий. А люди не делились воспоминаниями; тяжело; не хотели. Это потом, на протяжении всей жизни по крупицам оброненных рассказов разных людей и в разных обстоятельствах вырисовывались те события. И надо сказать, что все, что я слышала от людей, вся картина, которая складывалась в моем сознании постепенно, в общем-то, не противоречила официальной советской пропаганде. Это правда. А вот, то вранье, что стало появляться после 1985 года в печати и в кино и т.д.  и есть вранье. Господи, скольких же ветеранов, да и просто пожилых людей оно свело преждевременно в могилу! Было и так, что в эти весенние дни даже просто  в трамвае подсаживался пожилой человек и говорил: Не верьте, что ОУН-УПА это герои… НЕТ и НЕТ! Никогда не верьте!» Нет, конечно. Подлые фильмы, подлые книги, подлые статьи. Сейчас уже многое становится на свои места. А тогда, в девяностые! Поколение воевавших воевало еще раз за право быть победителями. И, ведь, победили и на этот раз! Пока…, победили.

После смерти дяди Лени тетя Мила звонила маме. Настроение было тяжелым. И тогда она говорила, что в Абае стало тяжело: подняли головы и громко заговорили, те, кто был отправлен в Казахстан на переселение за сотрудничество с немцами на оккупированных территориях. Тяжело в этом смысле все эти годы было и здесь, на Украине. Но, видимо, ничего нельзя сделать с людской памятью, хотя очень старались да стараются и сейчас. И все же о многом я узнаю впервые даже сейчас. Например только в 2008 году узнала, что расстрелы, казни в Белоруссии совершали не немцы (не царское это дело), «армия» Шухевича, то есть ОУН-УПА. . Это они по приказу немцев сожгли Хатынь. И много чего  и кого жгли.  Они же расстреливали людей и в Бабьем Яру в Киеве.    А ведь в мое время об этом не говорилось…

Вот так и о наших поющих пленных на грузовиках в первые недели Отечественной войны.

Шок. А дальше … А дальше колонна наших пленных в Смоленске шириной с улицу переходила Днепр по мосту на правый крутой берег, двигалась вверх по улице, шла к оврагам на окраине города, где на другой стороне оврага стояли немецкие пулеметные точки и косили очередями пуль появлявшихся на противоположном гребне пленных солдат. Трупы падали с обрыва, устилая дно оврага. Удобно. И так часами,  днями. Месяцами??! . Тысячи пленных солдат. И не только в Смоленске. А везде, где появлялись немцы. Пленные умирали от голода и холода просто на огороженной земле; разводить костры не разрешалось, никто не кормил. Вот и все.. Поначалу местным жителям разрешали подкармливать пленных, а потом –нет. Люди просто как- то узнавали, где будут гнать очередную колонну и заранее на дороге разбрасывали хлеб. А потом и хлеба то не стало. Происходили невероятные истории. Одна, из которых неожиданно окончилась в семье моей лучшей подруги где-то в году 76-ом. А мы то и сном, и духом ничего не знали. И так очень, очень у многих.

Но это другие истории. Их очень много.

Бабушка Гаша с дочерьми и теперь уже со своей кормилицей коровкой пришли в Паськовы Горки (?). Остановились в семье сестры Марфы Хотько. Семья получилась большой, всех вместе было 12 человек. Из них восемь детей. Тоня, Николай, Оля, Толя, Витя Хотько. И Перегуд: Нина, Мила, Ира. И четверо взрослых: чета Хотько, старенькая свекровь Марфы и наша бабушка 39 ти лет. Надо было налаживать жизнь и растить, и кормить детей. Я и раньше, да и сейчас спрашивала у мамы: как же вы все выживали, что ели, в конце концов?. Мама говорит, что работали все. Обязанности были строго распределены и неукоснительно выполнялись. Старшие работали на земле. Кто работал в доме по хозяйству. На маму на весь период жизни в оккупации была возложена обязанность выпасать скотину. Пасла она одна. Это было для девчонки подростка совсем нелегко. Но об этом позже.  Жилище тоже было далеко не просторным. Мамино место теперь надолго было определено на печи. (Русские печи в белорусских хатах высокие. Так что место за занавеской на печи и укромное, и теплое.) Стали жить. Немцы наводили порядки. Наведывались в хаты. Недолго пришлось пробыть у Хотько нашим родным. Беда пришла оттуда, откуда ее совсем и не ждали.

Только в прошлом (2011) году на майские праздники я узнала из телевизионных передач, что у фашистов была правительственная программа по улучшению арийской расы. У программы было специальное название; я его не запомнила. Для этого на всех оккупированных территориях немецкой администрации, (да и не только, а всем немцам- военнослужащим предписывалось разыскивать красивых детей (девочек?) и отправлять их в Германию в специальные детучреждения для дальнейшего, после взросления, использования по назначению. Ну, а в рассказе мамы эти события выглядели так.

В дом заходили немцы. По разным вопросам: то с целью разжиться провизией; то с целью учета всех проживающих и т. д. И вот в дом чаще всех стал захаживать какой-то офицер, видимо из младших. Приходил он в сопровождении солдат или солдата, то есть не один. Во время таких визитов все обитатели старались быть тише воды, ниже травы. Визиты были неприятны и непонятны. Как вдруг,  наконец, он поинтересовался, кто мать этой девочки (Иры). Ира была самой младшей, всего десяти лет. А потом стал говорить (через переводчика? Или сам…?), что ему нравится!!?  эта девочка. Он заберет ее и отправит в Германию к своей матери, где она вырастет; а он по возращении с войны женится на ней. И мама девочки должна испытывать чувство гордости за такую судьбу. Еще он сказал. Что уже написал своей матери и ждет ответ. Как только будет подходящая оказия, девочку отправят в Германию.  Ужас! Решение было скорым. В ту же ночь во двор въехала подвода с незнакомым дядечкой на козлах, и наши беженцы выехали из Паськовых Горок. Кто был этот мужчина? А надо было быть мужественным человеком, ведь, наверное, у него была своя семья и, наверное, уже действовал комендантский час. А он не был родственником семьи.… В прямом смысле он был спасителем, во всяком случае, он спас, как минимум, маму. В ночь выехали в Щитковичи ко второй бабушкиной сестре Насте и ее мужу Дяде Пете. В Щитковичах до войны, наверное, работал Митрофан Тимофеевич, так что были и знакомые - бывшие сослуживцы. В Щитковичах  остановились в разных домах. Иру отдали в дом к тете Насте и дяде Пете, а бабушка с двумя другими дочерьми остановилась в доме у знакомых. Мама это объясняла тем, что у дяди Пети и тети Насти было мало места, помещались все в одной комнате. Но я думаю, что это было сделано еще и с целью - подальше упрятать Иру от себя. Зимовали в Щитковичах. Кормились тем же что и в Паськовых Горках. Хотя бабушка Настя рассказывала, что для того,  чтобы, что- то иметь съестное, ей приходилось брать на плечи всю ту же зингеровскую швейную машинку и в любую погоду: пургу, по морозу уходить из дому по селам искать работу – обшивать людей на заказ; кому чего необходимо. Как я уже писала, она умела шить и обувь – так называемые, бурки. Хорошо, что на машинке можно было и стегать толстые ткани. Это машина – чудо в своем роде: она шьет все: от батиста до овчины. Домой бабушка Настя (тогда совсем не бабушка, а женщина 34-х лет) возвращалась то с ведром картошки, то мешочком зерна, то еще с чем – нибудь.   Но, ведь, это надо было еще и притащить на себе, и, ведь, не на соседнюю улицу. Сама машинка весила где-то 40 килограммов. Вот так.

Вдохновленная рассказом бабушки Насти о ее походах со швейной машинкой за спиной ( а эту машинку я видела у нее в доме и мне даже позволялось крутить ее рабочее колесо на холостом ходу; так я могла просиживать часами у окна никому не мешая, было мне тогда 5 лет) я при покупке своей швейной машинки «Мальва», тоже ножной, решила обойтись своими силами в ее доставке из универмага «Украина» домой. Мою машинку (а все они были, подольские машинки, созданы на основе зингеровской) мы покупали вместе с отцом в году 1976. Вот вдвоем и потащили «навпростець». Оба человека в силе. Боже! Как же было тяжело! До сих пор помню. Очутившись во дворе, за такси уже было бежать как- то ни к чему; ведь, во дворе собственного дома… А каково было бабушке Насте? Или мы такие теперь физически слабые? Или силы придают время и чрезвычайные обстоятельства?.

Шилось в войну не из нового, а все больше перешивалось-переделывалось из того, что было в доме. Огромную ценность представляли собой нитки. Они, ведь, нужны были разные. А взять, где? Вот и доставали, какие ни были старые запасы в хатах. Выменивали, обменивались и т.д. Что-то распускали из ранее связанного крючком: нитки кроше.

Зимой мамино Иры место было на печи, за занавеской: без теплой одежды не погуляешь в морозы. Да и не место, и не время для самостоятельных прогулок десятилетней девчонки по селу занятому немцами. Не надо было ей попадаться лишний раз на глаза. Девчонка нашла занятие, чтобы жизнь не казалась нудной. Она разыскивала по дому спутанные и прибереженные на всякий случай нитки и стала заниматься их распутыванием. Поначалу взрослые благосклонно отнеслись к ее занятиям. А она терпеливо распутывала. Занятие нудное.… Но. Как только у нее появились пригодные нитки, нашелся в доме и крючок. А там.… Самое интересное! Возможность учиться вязать кружева? Или чулки, или…. Ой! Сколько всего можно сочинить! Да за этим занятием уходили из головы страшные мысли.  Долго она скрывала свои занятия,… сидя тихо-тихо на печи. Но все тайное становится когда-нибудь явным. Все, как и всегда обнаружилось случайно. Но хорошо, что в этот момент в доме оказалась соседка. Нужными оказались нитки. Их искали и… не находили. И куда же они подевались? Пришлось показать изделие. Это оказался связанный крючком кружевной подзор на кровать. (Это часть модного тогда убранства спальной кровати: кружева, которые выглядывали из -  под покрывала). Бабушка Настя была в изумлении. Ведь, Иру никто не учил. Ну, может, научили двум – трем  приемам вывязывания петель, и всего-то. Но нитки то были потрачены.… А подзор был удивительно хорош, что подтвердила и соседка. Положение спасло то, что соседка тут же заказала такой же подзор для себя. Потом Ира уже вывязывала,  что ни попросят, для соседей и на заказ. Вязание стало любимым делом на всю жизнь.

Было ли это той зимой или нет, но в Щитковичах было и такое событие. Спать легли в хате как всегда. А очнулась мама от холода на земле при дневном свете. Рядом лежали дядя Петя и тетя Настя. Над ними хлопотали соседи. Тошнило, ужасно болела голова; в ушах была клюква.  Тогда страшное прошло мимо: спасли люди.

Щитковичи были не маленьким населенным пунктом. Была школа, где немцы устроили свою комендатуру. Была больница. Она так и оставалась больницей во время оккупации. Там лечились раненые немцы, да и местные какие. Обслуживали больницу как немцы, так кое кто из пленных.; были, наверное, и местные на каких-то работах. Дом, в котором жили дядя Петя с бабушкой Настей, был в виду немецкой комендатуры. Видеть приходилось многое. Начинались репрессии. Приводили и привозили каких-то людей, которых куда-то уводили или увозили.… Работали и местные полицаи. Пасти скотину особенно было негде. Обычно мама пасла около местного кладбища. Приходилось видеть, как туда кого – то приводили и … оставляли там. Как, рассказывали местные люди (да и сами полицаи из местных; они, ведь, тоже разными людьми были), там, у кладбища были вырыты глубокие рвы. Ко рвам приводились и привозились люди (просто акции по зачищению территории, результаты облав, заложники?). Их заставляли раздеваться (куда потом девалась одежда; в основном, теплая?) и, выстраивая на краю рва, расстреливали. Землей не засыпали; так как ожидалась новая партия таких вот людей. В основном это были теперь уже гражданские. Кто расстреливал: немцы? Но подсобниками были полицаи. А когда и полицаи выполняли эту «работу». В разное время, с промежутком в лет пятьдесят и бабушка Настя, и мама рассказали поразившую тогда Щитковичи историю. Очередную партию раздетых людей расстреляли надо рвом. Расстрелянные попадали на трупы в ров. В скором времени расстреляли еще. И мертвые упали на лежащих. Через несколько дней,  а может, и на следующий день стреляли еще. Уложили собранную одежду на подводы и, сделав «дело» местная обслуга решила уже покидать место, как вдруг услышали стон. Расстрельной команды, по-видимому, уже не было. Заглянули в ров. Из под мертвых тел высовывалась чья-то оголенная рука и старалась разгрести мешавшее. Раздавались стоны и виделись судорожные движения. Ну, не смогли не придти на помощь. Извлекли девушку лет семнадцати. Пуля попала в голову, но прошла через щеку, не затронув жизненно важные органы. Под мертвыми телами она пролежала несколько дней почти раздетой. Ввиду необычности происшедшего девушку не оставили, а отвезли в больницу, где и выходили. Все решили, что спаслась по воле божьей, и больше не трогали ни немцы, ни полицаи. На лице у девушки остался шрам величиной с монету.

Репрессии усиливались, казни совершались все чаще. Как жить в виду комендатуры? Чего ждать? Зачистки территории? Пришла показательная казнь и в сами Щитковичи.

Это воспоминание не давало маме покоя никогда. Еще в моей молодости ее мучили галлюцинации и страшные сны. Но тогда она была сильной взрослой женщиной, и больные кошмары отступали надолго. Сейчас она страдает от этих воспоминаний, особенно, когда смотрит кино или, когда возникают какие-то ассоциации.

Думаю, казненные в тот день были жителями Щитковичей. Партизаны и подполье уже давали немцам себя знать. А в селе была комендатура. За что казнили людей мама, конечно, не знала (или забыла; люди – то говорили, наверное). Но попасть мог кто угодно. Надо же было жить. Уходила же бабушка Настя с машинкой за спиной и через время приходила. Что с перепугу не припишешь; или чтобы выслужиться, например. Или вообще для «порядка». На площади установили виселицу. Вокруг подцепили громкоговорители. Население согнали на площадь под звуки из громкоговорителей. Отследили, чтобы на площадь вышло все население, что могло двигаться, от мала до велика. Детей отогнали от взрослых и, приказав строго, держать друг друга за руки, установили в первых рядах перед виселицей. (Кто знал, чем это все могло кончиться!). Свои события в это время разворачивались на виселице. После речи «организаторов» под громкие звуки «милых» немецких мелодий  из громкоговорителей на виселице совершались казни. Между детскими и молодежными рядами  ходили немцы и следили, чтобы дети не закрывали глаза: они громко гоготали, тыкали им под нос свои семейные фотографии со смеющимися, ухоженными женщинами и детишками, видимо объясняли: какая хорошая жизнь их ждет впереди под руководством Германии, если не помешают вот эти вот преступники.

После страшного дня пришла ночь. Помещение у бабушки Насти было небольшим. Дядя Петя и бабушка Настя спали на кровати за шифоньером, а мама на кушетке перед шкафом. Сон был тяжелый, душно. Вдруг, мама услышала, что ее зовут. Проснулась. Говорила из-за шкафа тетя Настя; просила поскорее воды и чистых простыней или полотенец. Проснувшись, дядя Петя потерял сознание, перед этим его тошнило; бабушка Настя  поддерживала его на руках, чтобы, падая, он не расшибся. Надо было отливать водой. Мама полезла в шкаф и … и сама потеряла сознание…  Пережили.

Оставаться в Щитковичах было уже невозможно. Во всяком случае, дяде Пете. Ему, ведь, еще не было и сорока. Надо было уходить. Уходили все наши. Дядя Петя – к партизанам. (Значит, знал, куда или как связаться, или …?) С ним не захотела расставаться бабушка Настя. И пошла за мужем в лес все с той же машинкой за плечами. Бабушка Агафья с дочерьми возвращались в Паськовы Горки к  Хотько, к сестре Марфе.

Жить стали опять одним домом. Почему? Не знаю. Ведь, жили в «приймах». Теперь старших опять было четыре человека, а детей и молодежи – восемь человек. Из старших была еще и свекровь тети Марфы – бабушка лет далеко  за восемьдесят. Надо было кормиться, жить. Обязанности были все те же. Мама моя (Ира) отвечала за выпас имеющейся скотины. Ну, а место ее было на печи за занавеской. Жили в тех же домах, что и до войны. Как говорит мама – два больших дома. Знаю только, что это, скорее всего, бывшие казенные дома для обслуживающего персонала – дорожников. Может, когда-то до перевода Митрофана Тимофеевича на другое место работы, и молодая семья Перегуд жила  в этих домах. Мама говорит, что это была усадьба при дороге-тракте. Большой двор буквой П: жилые постройки в одном крыле и хозяйственные  - с хлевами и конюшнями – в других. Внутренний двор имел один въезд и вход через ворота. Наши жили в то время одним домом с Хотько. Но за время отсутствия в Щитковичах в доме тети Марфы произошли очень серьезные изменения: глава семейства и старший сын Николай теперь служили полицаями. Вроде бы отец Хотько был за старшего. Здесь ничего сказать не могу: время было очень страшное, многих немцы принуждали, многих упрашивали сами сограждане (чтобы быть поспокойнее?); ну, а некоторые служили по доброй воле и «идейным соображениям». Теперь в доме часто бывали полицаи; сослуживцы значит. Приходили вечером, выпивали - закусывали, засиживались. Обслуживали старшие женщины – сестры Марфа да Агафья. Выпивши, Хотько старший часто хватал Агафью за руки и выговаривал перед дружками: «Вот , жена комиссара, где твой комиссар сейчас? Небось за Уралом? Ха-ха… Дрожишь?... Благодари….»  И так далее.  Чем это все могло кончиться, одному богу было известно: вся компания была пьяна и при оружии. И так каждый раз. Сидя вверху на печи за занавеской, мама все это слышала. Было очень страшно. Где была в это время другая молодежь, мама не говорила. Просто мама была самой младшей. Среди этой пьяной компании появилась со временем парочка молодых дружков – полицаев. Стали частенько захаживать. Один из них был особенно неприятен: наглый, как выяснилось потом, еще и очень жестокий человек. И вот, на беду, как говорят на Украине, ему впала в очи Мила Перегуд, еще совсем-совсем девчонка. Мила переживала, пряталась, старалась не попадать на глаза. Видно, парень пока остерегался  наглеть в семье старшего по службе, но положение становилось все тревожнее; ведь, и бабушку Агафью теснили, а Марфа, очевидно, не очень – то имела сильное влияние на мужа. Обстановка разрядилась неожиданно и трагически. И к счастью для нашей семьи.

Пришло очередное предписание от оккупационных властей: выявлять и доставлять евреев к определенному месту сбора… (в очередной раз??) к такому то числу и часу. Многие из евреев, что еще не были расстреляны или отправлены в концлагеря, а особенно дети и подростки прятались по селам и хуторам, нанимались на подсобные работы на подворья к хозяевам. Вот теперь и до них дошли у немцев руки.

Интересно, что об этом я читала в советских рассказах. В рассказе события разворачивались на хуторе в Эстонии. Хозяин хутора кормил мальчика-подростка еврея, который у него работал. И вот теперь, он вез его на подводе в комендатуру по приказу. Паренек догадывался и не смел ни о чем просить.  А хозяина всю дорогу мучила совесть. И, все-таки он его сдал (предал)?; не захотел рисковать. Значит, это было повсеместно на всей оккупированной территории. О случившемся в Паськовых Горках мне рассказывала мама. Эти воспоминания ее тоже мучили.

Все село (местечко) наблюдало, как, сидя на велосипеде с винтовкой за спиной, молодой парняга-полицай (ухажер) гнал впереди себя еврейского мальчишку-подростка. Он развлекался!!! Улюлюкая, он старался наехать на ребенка, сбивал его колесами. Тот плакал, падал. Но, если не поднимался, полицай, спешиваясь, бил его ногами и прикладом, заставляя подняться. Поднимал и снова догонял на велосипеде. Разбитый в кровь мальчик, задыхаясь, старался убежать, хотя бы от ударов колес и руля. Убежать совсем  у него, конечно же, абсолютно  не было ни шансов, ни возможности, как, впрочем, и выжить. Видели многие… Мама эту «картину» запомнила на всю жизнь. Никто не знает: были ли связаны эти события между собой, но буквально через несколько дней этого полицая нашли мертвым на краю леса. Видно, хорошо отличался.  Никто ничего не говорил. Не знали? Но интересно, что и его дружок бесследно исчез; но останков его не нашли. Так кто же все-таки порешил?

Очень интересно и показательно то, что даже в условиях жестокой оккупации, люди старались придерживаться человеческих норм морали. Просто не могли поступать иначе? Наша белорусская ветвь родных интересна еще и тем, что часть сестер и их брат Николай по внешности были не совсем славянами, хотя числились коренными белорусами. В свое время и мою маму, когда ей было лет 40-55, евреи- сотрудники городской больницы, принимали за свою. Бабушка Настя была очень смуглой и темноглазой. Я была свидетельницей, когда цыганка, разговаривая с ней, все интересовалась, какая кровь течет в ее жилах. Неожиданной для меня оказалась и внешность Игоря Алексеевича Кравченко – очень черные глаза и смуглая кожа. Я, думаю, где-то такой же и брат Слава Алексеевич. В старшей семье и у ровесников как-то все интересно: кто светлоглазый, белокожий и светловолосый, а кто-то с черными волосами, как смоль, и темноглазый. Откуда это у белорусов? Я придумала, что из-за хазар, через караимов, которых много было на услужении у литовских великих князей (места их компактного проживания в Литве сохранились до сих пор; возле Тракая). Караимы были все люди военные. Это близко от Белоруссии; может, кто-то и в родственниках ходил. Но это совсем другая история. Так вот в Минске регулярно устраивались облавы на мирных жителей. Как - то в облаву на евреев, на  улице попал (по внешним признакам) и единственный брат нашей бабушки Гаши - Николай Артихович. Но рядом оказались знакомые. Удивительно, они не растерялись и не испугались, а набросились на немцев с криками: не юден, не юден. И тащили Николая за руки из оцепления. Видно, это было весьма неожиданно и быстро. Николая все-таки отбили из оцепленной толпы. Так он остался жить.

А война, уже постояв на востоке, видимо, начала обратное движение на запад. Был в доме и еще необычный посетитель, который запомнился навсегда. В людный дом с молодежью и детьми стал заходить какой-то молодой немец. Не солдат, так как носил фуражку, а не кепку. Приходил он всегда с огромной немецкой овчаркой. По-русски почти совсем не говорил. Просто приходил (посидеть?). Просил попить и не спешил уходить. К нему постепенно привыкли и уже не обращали внимания. А он, видимо, хотел его привлечь и часто развлекал молодежь необычным способом: показывал фокус; всегда один и тот же. Приказывал собаке вскочить на скамью, одевал ей на голову свою фуражку. Сам становился напротив, вытягивался, вскидывая вверх руку со словами: Хайль Гитлер! А собака в ответ: Гав! Гав! Гав! В ответ на эту шутку – тишина … и встревоженные взгляды домочадцев. Вот так. Ходил он, ходил.… А потом пропал. Нет, никакие части не проходили и не уходили. А он исчез. Как исчезали или пропадали многие тогда.

Давали о себе знать партизаны. В партизанах из наших были пока бабушка Настя и дядя Петя. О себе бабушка Настя рассказывала так. Ничего собственно «военного» ей делать не приходилось. Занималась она тем, что обслуживала отряд и тех, кто был рядом с отрядом. Шила одежду, обувь и готовила еду. Вот так, вроде ничего и не делала. Видимо уже были, если еще и не партизанские зоны, то места (базы) в лесу. Самым тяжелым, как она говорила, для нее в это время было то, что ей приходилось кормить перед ликвидацией немецких пленных (языков). По русскому обычаю пленного после допроса перед смертью кормили досыта. Пережив страх пленения и допроса, немец и не догадывался, что его ждет, тем более его вдруг сытно кормили. А бабушка знала: переправить, куда ни будь, пленного было невозможно, а оставлять жить – смертельно опасно для отряда. Вот и весь выбор. А пока немец ел, разогревался на кухне и даже пытался улыбаться.… Очень тяжело. Особенно, когда его уводили. Едой делились, а доставать ее было очень непросто.

Немцы хорошо организовывали оборону от партизан. Иван Антонович Кравченко просто пошел в лес в районе Несватково на Кировоградщине и был убит на подходе автоматной очередью. Немцы старались перекрыть подходы к лесу. И все же Иван Антонович был связан с партизанами. Работал он на станции Фундуклеевка. Как говорил, рассказывая, его единственный сын Иван Иванович Кравченко: Ну что они там делали; подворовывали на станции из немецких вагонов лекарства и провизию и переправляли в лес. Попробуй – подворуй на станции, да еще и у немцев! (Это у наших сейчас, в перестроечное время было просто.) А ведь могли. Это было жизненно необходимо для людей в лесу; раненых. Особенно зимой. У нас, здесь на Запорожье, рассказывали, что когда голодные люди старались что нибудь взять с поля при немцах, те разбирались просто: ставили в углу поля виселицу с «вором». В другом углу со следующим. И так далее. Соседка наша по лестничной площадке тетя Аня как то рассказала, уже в перестройку (она из Витебской области): лес от их поселка находился за ж. д. полотном. Дома заболела мама, влежку, а были еще маленькие брат и сестры. Очень голодно, есть совсем нечего.  И вот она, пятнадцатилетняя девчонка, решила сходить в лес за грибами и ягодами. Очевидно, что в районе села (местечка?) были установлены немцами пулеметные точки, чтобы перекрыть сообщение с лесом. Тетю Аню, тогда девчонку, обстреляли, но ей удалось скрыться в лесу. Удалось ей, и вернуться домой! А дальше… Дальше…. Хорошо, что мать заставила ее прятаться в подполе. В селе начались облавы; поиски по дворам с собаками. Искали девушку, так как ее видели. Подпол был маленький, очень низкий.   Она лежала в страхе и холоде укрытая старым хламом и не шевелилась, вздрагивая от каждого незнакомого звука. Ведь, рисковала вся семья. Приходили и к ним.  И так недели две-три. И потом было страшно. Кто знал, как все обернется.

Только один раз было доверено бабушке Насте настоящее задание. Ей поручили выйти к ее знакомым  в одном из сел и установить связь.  Видимо, случилась нужда в отряде. Кто-то погиб? Не вернулся? И выполнить она его не смогла. Она уже вышла из лесу и   с тыла  направилась  ко двору знакомых. Надо было еще пройти огородами, когда услышала шум машин, мотоциклов, лязганье оружия, громкие крики людей и лай собак. Было утро. Все происходило очень быстро. Ей повезло; она не успела зайти во двор, но была очень близко. Рухнула на землю между грядками (они в Белоруссии очень высокие). Уйти незамеченной в лес не было уже никакой возможности. Она видела, как во двор входили немцы (полицаи?), как выталкивали из дома людей (знакомую семью), как  расстреляли их посреди двора.  По крикам и звукам можно было догадаться,  что  такое же творится и в других дворах. Немцы ушли со двора, затихали и другие звуки.  Ушли? Все кончено? Бабушка Настя решила пробраться к расстрелянным людям во дворе. Подошла. Но сразу же услышала топот,  голоса и лай собак.  Опять шли по дворам. Зачем?! Бежать было поздно; совсем поздно. А еще, собаки! Решение пришло само собой. Она опять упала, но уже в одну кучу расстрелянных тел, в их кровь. И замерла. Пришедшие, не обращая внимания на трупы во дворе, грабили! Из дома вытаскивались вещи, в основном, теплая зимняя одежда, тулупы. Вытащив заинтересовавшее из дома, плеснули на деревянный дом бензином и … подожгли. Загорелось страшно и сразу. Горели уже и соседские хаты. Теперь бабушка не спешила подниматься. И все же выбралась из сгоревшего села. Была одна одинешенька в еще утром живом селе. Тулупы для расстрелянной семьи она шила сама в свое время. А некоторое время спустя она увидела и узнала тулуп своей работы из этого дома на человеке, о котором никто не мог подумать, что он каким-то образом связан с немецкими экзекуторами.

Много тогда горело хат, сел, домов. Очень много.   Это все известные исторические факты. Ведь погиб каждый четвертый в Белоруссии во время оккупации. Я бывала в Белоруссии несколько раз. И на отдыхе и на работе на предприятиях в Могилеве. Ездили поездом. В дороге возникали разговоры с попутчиками. Старшие люди, узнавая, что мы нездешние, делились: « Это сейчас хорошо, а во время войны горело все, кругом одни гари. Уничтожалось все: поля, хлеб. Угонялся скот. Абсолютно становилось нечего есть: во всей округе нельзя было встретить кошку или собаку – были съедены с голоду».

Как - то возник очень крупный разговор о партизанах и в доме Хотько. Старшая дочь Тоня и второй сын объявили отцу с матерью и брату, что уходят в лес к партизанам. Был страшный скандал: семья разделилась. Отец сказал, что если дети это посмеют, то дороги домой им не будет. Он выставит пулемет у крыльца и самолично их расстреляет, если они появятся на пороге. Но брат с сестрой поступили по - своему. Они ушли. Многое было за этим решением. И смертельная опасность для других домочадцев, и невозможность жить жизнью «моя хата с краю» и, очевидно, имеющиеся какие-то сведения: ведь уйти в лес, к партизанам – это не просто сходить на прогулку: кто бы взял в отряд просто так людей, да еще и из семьи полицаев.

Поток транспортов на восток увеличивался: шли грузы. Направлялись войска.   Усиливались бомбежки, налеты с воздуха на транспорты и все, что с ними связано.  Бывали бомбежки и раньше. Наши родные попадали под них. Бомбили как немцы, так и наши. Но, ведь, снаряды не разбирают, куда падать, а дом у дороги. Во время бомбежек все покидали дома и, каждый прятался, где мог  и как мог; в рассыпную. Бабушка Гаша не всегда могла покинуть дом: из-за обострений болезни она часто оставалась прикованной к постели. Каждая бомбежка была ужасной сама по себе, но для девчонок Перегуд она была вдвойне ужасной: строения у дороги были объектом, а в них оставалась прикованной к постели  мама. Но все обходилось, пока.

Нападали и уничтожали  немецкие транспорты идущие на восток и партизаны. Немцы отвечали тотальным террором населению, которое оказывалось у  дорог; уничтожались все и все, включая населенные пункты вдоль дорог, без разбора. В Минском музее Отечественной войны рассказали. Провести разведку и добыть сведения о военных транспортах,  идущих на восток, было уже невозможно. Была одна надежда, что одинокого ребенка - оборвыша, лет до пяти, оказавшегося «случайно» в бурьянах у дороги, не тронут. Просто пожалеют патроны: ведь, все равно, несмышленыш. И говорить то толком не научился; да и погибнет все равно, если один. Этим и пользовались партизаны. Давали детям разные зернышки в один из карманов и учили, какое зернышко, что должно обозначать. Рискованно, конечно. Примитивно. И ВСЕ ЖЕ РАЗВЕДДАННЫЕ!  Кошмар. Ребенок САМ выходил к шоссе, сидел в траве, смотрел на дорогу и перекладывал зернышки из одного кармана в другой в зависимости от того, что видел идущим по шоссе (транспорты).

Оставаться жить у дороги было уже невозможно. Надо было покидать дом, уходить в более безопасное место, чтобы сохранить жизнь. Выбирались на подводе, направлялись в Щитковичи, подальше от проезжего тракта. В Щитковичах уже не было комендатуры. Не знаю, уезжали ли с семьей старшие Хотько – полицаи или нет. Мама раньше говорила, что нет. А сейчас она толком не может вспомнить. Но только точно помнила, что на подводе везли старенькую свекровь тети Марфы. Сама Марфа была в положении и шла за подводой, как, впрочем, и остальные.

По недавним письмам Александры Петровны Осадчей можно сделать вывод, что подружились они с тетей Милой именно в Паськовых Горках, так как жили по соседству в «большом» доме. Тогда Александра Петровна была Сашенькой Бернацкой. Дружили девчонки втроем: Мила Перегуд, Саша и Оля Хотько. Видно, они подходили друг другу по возрасту. Но, как писала сама Александра Петровна, лучшей подруги, чем Мила у нее не случилось за всю долгую жизнь. У моей мамы такой подруги, на всю жизнь, не было. К сожалению.

Про жизнь в Щитковичах этого периода я совсем ничего не знаю. Можно сказать только, в общем, что там пережили немецкие облавы. Бежали в лес. Отсиживались в болотах (чтобы собаки не взяли след). Как рассказывала бабушка Настя (она тоже уходила от облав, только я не знаю, когда именно), спрятаться надежно в лесу можно было только на болотах. Но далеко не все знали в них проходы (броды). Уходили группами со знающим проводником. Идти надо было еще и очень тихо. И отсиживаться очень тихо. Вот и не брали с собой односельчан с малыми (грудными детьми). Это было тоже ужасно. Фактически люди стояли перед выбором:  или оставлять детей, или оставаться с детьми в хатах. Это было равнозначно смерти, причем добровольной для себя или для своих малых детей.

В 2006 году, когда мы с Игорем Алексеевичем в Александровке Кировоградской области, у дома ждали Лину и Ивана Ивановича Кравченко, то со мною, угощая первой клубникой, разговаривала пожилая их соседка. Она сама заговорила о войне. Сказала, что и здесь, в одном из сел уходили от немцев в лес ее родные. Девочку лет до пяти и  старенького деда за семьдесят лет «пожалели» тащить за собой в лес. Мол, что же, совсем уже нелюди, таких стариков и деток трогать? Не тронут. По возвращении они стали свидетелями ужасного преступления. Во время  облавы дом и подворье не сожгли; остались. Но деда нашли растерзанным  во дворе, а девочку между ножек с силой посадили на колышек от забора. Распяли ребенка таким вот образом. Отомстили за то, что не расправились со взрослыми; чтобы не напрасно пропали «труды»? Прошли десятки лет, умерли у этой женщины все родные братья и сестры, восемь человек, а у нее при этом рассказе дрожал голос и слезы наворачивались на глаза.

В Щитковичах прожили  недолго.  Не раз приходилось прятаться в лесу, пережидая страшные часы.  Причем уходили поспешно. Один раз Ира оказалась совсем одна. Как всегда она была с оставшейся в распоряжении семьи живностью на «пастбище». Когда возвращалась домой, поняла, что не к кому идти, ушли. Направилась и сама в лес. Но куда? Где могли быть свои? Хорошо, кто – то шел еще рядом или повстречался на пути. Указали хоть направление. А шла одна. И вот тут случилась еще одна памятная на всю жизнь встреча.  В лесу на дорожке она была совсем одна, как вдруг впереди, в метрах 20-ти  увидела огромного волка, медленно пересекающего дорожку. Зверь чувствовал себя уверенным; не спешил, остановился и стал разглядывать девчонку. Вот так и стояли друг напротив друга эти двое. Через несколько минут волк отвернулся и медленно ушел в чащу. А было холодное время года. Не зима, правда.  Повезло. Нашла таки она своих.

И все же оставшееся еще население оставляло Щитковичи, уходили в лес на совсем. Там надо было обосновываться жить надолго. Насколько  - никто не знал. Рыли землянки. Как для меня, то дело – непростое. Я спрашивала у мамы: а как же вы, кто вам рыл землянку? Какой – то мужчина. Вот так. Чужой человек спасал женщину с детьми. Тогда было так. Потому и спасались, и спаслись. Жили в землянках. В землянке родился младший сын Хотько – Володя. Тот самый Володя, которого так хотела разыскать в Минске Александра Петровна Осадчая (по мужу) да и наша сестра Людмила Ивановна Николаева. Значит, он где-то 1944 года рождения. А наша Людмила 1946 года. В детстве они знали друг друга. В землянке старшие девочки Перегуд переболели чесоткой. Лечили и вылечили их березовым дегтем. Иру на это время отселили в другую землянку.

Маме медицина тех лет как -  то оказала серьезную услугу. К тому времени она уже была медицинским специалистом городского масштаба. Ей сделали операцию, серьезную. Зашили рану, поставили шунт. Все шло нормально; выписали домой. Съездила на перевязку, шунт убрали. И вот тут, началось. Рана не стала затягиваться; на следующий день покраснела, к вечеру вокруг раны расползлась краснота и проступил сосудистый рисунок. Стала ползти вверх температура. Как медик она понимала, что надо обращаться в отделение, где оперировалась. Повторная операция, чистка? Совсем не хотелось, страшно. И вдруг, она вспомнила тот опыт. Решилась. А я очень боялась. Правда, не знала, чего больше бояться… . Мама взяла простую луковицу, сняла с нее верхнюю чешую, все же оставив внутренние сухие чешуйки, и запекла ее на сковородке на огне. Остудила и, развернув, приложила пропеченные полные луковичные дольки к ране, закрепив повязку. Вот так и легла спать. А на утро свершилось чудо. Температура спала, не успев серьезно навредить. Из раны пошел гной, а за ним показалось нечто, потянув, за что вытащила из раны забытую, затянутую туда заживающими тканями, марлевую прокладку, салфеточку. Вот как. С тех пор это и мой метод лечения. Меня он так же спас от операции по поводу производственной травмы и не один раз. Пишу об этом, так как думаю, как мало мы знаем и как иногда наше спасение зависит от нас самих, от элементарных знаний. Вот взять хотя бы мазь Вишневского. Она была «придумана» в тяжелом 41-ом году. Но скольких солдат спасла именно она! А скольких спасла и спасает до сих пор!

Прочитав последние письма Александры Петровны Осадчей, случилась такая переписка теперь уже года два назад, и сопоставляя все сведения, мне пришла в голову мысль, что, наверное, наши в лесу находились в так называемой партизанской зоне, потому и выжили. Немцы туда безнаказанно  сунуться не могли. И не до того им уже было, и боялись. Александра Петровна выслала свои фото: в молодости с тетей Милой и уже в пожилом возрасте. На последнем фото у нее были на костюме колодочки от наград. Она написала, что если бы тетя Мила жила в Белоруссии, то считалась бы участницей войны, а конкретнее, партизанского движения. Она писала, что участников партизанского движения определяли по данным живых бывших партизан и командиров отрядов. В лесу семья Сашеньки Бернацкой (я ее так называю, так как вспомнила, что эту фамилию слышала в разговорах и бабушки Ксени, уж не помню, по какому поводу)  была вместе с нашими родными. Я у нее спросила, а что же вы делали в партизанах? Она написала, что они (девчонки) выходили в брошенные дома, добывали съестное, все что было полезным и необходимым в лесу и еще для ухода за ранеными и больными, то есть то, чем можно было лечить. Ну, конечно, это еще была и косвенная разведка. (Это я уже от себя).

А война неудержимо катилась на запад. Освобождение было уже близким. Мама вспоминает, как ее, девчонку, очень удивляли радостные пересуды взрослых, что «наконец-то из Белоруссии ушла армия Шухевича». Девочка Ира не могла понять, почему радуются взрослые, ведь, Шухевич – это белорусская фамилия?!

Хорошо врезался маме в память и сам момент освобождения; момент выхода из леса. Первый момент возвращения в Паськовы Горки. Возвращались в свои «большие» дома  у дороги их жители, да и те, кому некуда было возвращаться. Ко двору сходились люди, много людей со своими тощими пожитками. Ворота двора были открыты настежь. И туда въезжали подводы груженные всяким добром. (Действительно, в тех условиях, добром; тогда простые пожитки равнялись возможности жить.) За подводами шел привязанный  к ним скот. На подводах восседали местные беженцы. Это те, кого настигли и не дали уйти за немцами. Сотрудники немецкие, значит. Двор был огромным и глухим. Вдоль всего «поезда» подводы охраняли наши военные. Сидящие на подводах, вцепившись руками в свое добро, не поднимая на людей глаз, плотно стиснув губы, напряженно молчали, ожидая чего- то страшного для себя. Самосуда голодной толпы? Толпа голодных, измученных людей тоже напряженно молчала. Наверное, если бы хоть кто-то  допустил какой-то  выкрик, то случилось бы страшное. Не помогли бы и конвоиры. Мама помнит эту тишину. Закрыли ворота. Людям разрешили разбирать имущество с подвод, но приказали не дотрагиваться до сидящих на них. Нет! Толпа не бросилась терзать подводы.

Разгружали их тоже вооруженные люди, но в гражданском. Скорее всего из партизан; сейчас они играли роль местных властей. А потом, мама хорошо помнит, что рядом с имуществом были какие-то мужчины… . И один из них все кричал, чтобы к нему направляли детей, пусть подходят дети.. Подошла и мама: детям раздавали  хлебные сухари. Очень «вкусные» сухари, которые сразу же начинали грызть. В других местах «наделяли» семьи да и просто людей самым необходимым для жизни из отобранного. Нашим, как семьям с детьми, а теперь уже и с малышом (Володя), досталась коза. Значит, молоко! Эту  козу выпасала  потом опять мама Ира, тогда девчонка тринадцати лет.   

Вернулись в СВОЙ дом. Уже это было счастьем: очень многим было некуда идти. Но вернулись не все. Полицаи Хотько были или в бегах, или арестованы. В последствии их судили за пособничество немцам. Приговорили к высылке из Белоруссии на постоянное место жительства,  куда то в Сибирь или Казахстан. Отбыв срок, Хотько – отец вернулся к семье, а вот сын Николай не возвращался; так и остался где-то жить в дальних краях. Воевали вместе с партизанами двое других старших детей Хотько. Да так хорошо воевали, что старшая Тоня еще в военное время имела награды. И в последствии она оставалась почетным гражданином у себя на малой родине: выучилась и стала известным учителем. Фотографию маминого двоюродного брата Толи я видела в военной форме. Может, успел повоевать и в армии (был молод)? Вернулась ли бабушка Хотько из лесу, мама не помнит. Так что были четверо Перегуд (женщины) и четверо Хотько, один из которых – младенец.   В общем, старики,  дети и совсем юные девчонки. Кругом разруха и голод. Власти, конечно, помогали: КОЗА! Не знаю, как сразу появились продуктовые карточки. И все же голод. Вот тут и появилась швейная машинка бабушки Гаши. Съездили в Пропойск (Славгород), чтобы откопать? Наверное, так. И здесь повезло. Теперь шила бабушка Гаша. Ездила, ходила по местечкам и селам, искала заказы. Выменивала работу на «кусок хлеба». А ведь, была серьезно больна.

Эта швейная машинка каким – то образом попала по наследству к тете Нине, а затем и к нашей сестре Люде (Людмиле Ивановне ). Она дожила почти до наших дней пока в один прекрасный момент Андрей – сын, без спросу матери ни  отдал ее кому-то (на металлолом?); Люда очень расстраивалась и обижалась. И правильно. Без спросу – то!

Теперь война все дальше катилась на запад. Большой дом у дороги становился все многолюднее: в нем появлялись люди-беженцы от немцев или те, кому некуда было идти, так как их жилье было разрушено. Жили очень скучено, но дружно. Уже стали организовывать школы и Ира должна была с осени сесть за парту. Как было со старшими девочками в смысле образования,  не знаю. Но в местечке расположился военный госпиталь. Появилась возможность получить хоть какую-то работу. Вот туда – то бабушка Гаша и отвела старшую дочь Нину. Ей исполнилось уже 18 лет. Нину взяли на работу в хозчасть, в прачечную. Скорее всего, вольнонаемной. Насколько я знаю, девушек в армию не призывали; девушки были добровольцами, кроме, конечно, женщин, что были военнообязанными по профессии и должности.  Но, в последствии Нина была санинструктором на фронте, то есть в действующей армии. Очевидно, девушку учили в госпитале и потом она попала на фронт. Когда бабушка отводила Нину на работу, кто же знал, что госпиталь не останется в Паськовых Горках. Восемнадцать лет и фронт, передовая.

Это титанический по физическому и  психоэмоцианальному напряжению труд – находить раненных, оказывать первую медицинскую помощь и вытаскивать их с поля боя. Это под огнем противника! А, ведь, вытаскивали и выводили.

Фото 8. Сестры Перегуд, 1940-е годы. На заднем плане - ???
Фото 8. Сестры Перегуд, 1940-е годы. На заднем плане - ???

Сколько помню, а у меня мама (Ира) всю мою сознательную жизнь связана с медициной, работала в разных больницах и в разных должностях, ни разу не слышала, чтобы транспортировкой больных занимались женщины. И это в мирное время!

В  1977 году я была направлена в командировку в г. Дзержинск Горьковской области в один из филиалов нашего НИИ. Дзержинск – это город спутник Горького, где располагались различные филиалы и  испытательные заводы различных научных учреждений тогдашнего СССР.  Тогда я мало в этом разбиралась (а зря). Для меня это была российская глубинка из которой хотелось  поскорее выбраться, тем более, что командировка была зимой, в декабре перед Новым годом. Было холодно, снежно. И дело у меня было «неуютное».  Темнело рано, не погуляешь, город не посмотришь. Остановилась я в городской гостинице в двухместном номере; простой советский сервис – маленькая комната, у кроватей тумбочки, и санузел в номере. Тусклый свет; скучно. Ночь переночевала сама; повезло! А во второй вечер после рабочего дня я обнаружила у себя в номере на соседней кровати соседку, пожилую маленькую женщину. Тогда мне казалось совсем пожилую. А вот теперь, прикинув, я понимаю, что ей было не более шестидесяти лет. Встретились и говорили мы  один вечер, а запомнилась она мне навсегда. Она была одинока и на тот момент проживала в интернате для престарелых, откуда ее отпустили для посещения больницы (госпиталя), в котором она лечилась после фронтовых ранений, там находились ее медицинские архивы. Вот так и возникла тема для разговора.

До войны она была молоденькой медсестрой. Немцы наступали быстро и оказались на подступах к ее родному городу: где я уже не помню. Но помню, что уже далеко от западных границ. В городе было много госпиталей для раненых, которые и создавались быстро и наполнялись тоже быстро. Остро стал вопрос об эвакуации не только предприятий, населения, но и раненных. Срочно формировались санитарные эшелоны. К одному из таких эшелонов была приписана и она; санинструктором. Эшелон стоял на вокзале и был уже сформирован и загружен, а   в городе уже шли бои; начался артобстрел железнодорожных путей. Был риск, что эшелон вообще не сможет выехать из города. Но был приказ: стоять на путях, санинструкторам направляться к местам боев, собирать и выводить, и выносить раненых к вагонам. Для персонала эшелона, для девушек-санинструкторов это вообще был первый бой, первая работа. Под артобстрелом!    В родном городе! Впервые в них стреляли и могли попасть, кругом огонь, рушились здания. На глазах умирали. Впервые они видели кровь  и раны. И… исполняли приказ: находили, перевязывали, выводили и тащили…. В этот раз никто из них не погиб. Первый обнаруженный раненый был залогом, что нужно-можно! возвращаться к эшелону на вокзал. Но…. Надо было тут же возвращаться к месту боя, то есть в пекло. Шок! Не все могли с этим справиться….  И все же щли… ползли… все! Им повезло. Эшелон был заполнен и все же смог  покинуть город; пути оказались целыми. И так всю войну. Было разное и по- разному. Была тяжело ранена и неоднократно; сама долго лежала в госпиталях и в военное время и далее всю жизнь периодически; так и не смогла завести семью. На момент нашей встречи она была одинока, (родные ушли) и почти немощна. Но первый бой и тот ужас она запомнила навсегда. А я запомнила другое (первое очень понятно и, в общем – то, известно); я спросила: А по сколько же человек вы выводили или вытаскивали из под огня во время боя? «По-разному» - был ответ. Бывало и по десять по пятнадцать на каждого. Господи! Откуда же те силы взять девчонкам? Чисто физически… . Это же, сколько тащить надо было! А по другому невозможно! Я как-то решила принести, притащить дозволенные нормами 25 кг строй материалов. Ну-ну… Хорошо помню этот опыт. А тут! Вот и надрывались физически, психически, нервно… Вот и сердце больное у тети Нины.

Победу тетя Нина встретила в Берлине. И вернулась домой с Победой. Ну, конечно же, не сразу: демобилизация шла поэтапно. И все же ВЕРНУЛАСЬ! Жива и здорова: «руки, ноги есть, что еще?». Приехала и рассказала, что скоро к ним приедет дорогой гость: человек, которого она очень любила и очень ждала; просто сроки демобилизации у них не совпали. Стали все вместе ждать. Но, не дождались. Все решили: ВОЙНА…. А никаких сообщений ждать было неоткуда: она была не расписана.  Время шло. Жизнь была тяжелой, впроголодь. А жили  все в том же доме и занимали совсем небольшую комнату за проходной (в малюсенькой проходной тоже жила семья беженцев из Украины), где и прибывали все Перегуд вместе. Тетя Нина ждала Люду. Старшие, наверное,  решили, что и для тети Нины, и для будущего ребенка будет лучше и безопаснее перебраться в более теплые и сытные края к родственникам, то есть к сестре Митрофана Тимофеевича, в Сочи.    Так и сделали.   Мама (Ира) вспоминала тяжелое прощание на вокзале: вот, вот жить начинали, собрались все вместе, пережив самое тяжелое и страшное, а тут, опять расставание. И никто не знал, какой долгой будет разлука. Было какое-то тяжкое предчувствие… Разлука оказалась и трагичной, и очень долгой. Нина уезжала в совсем новую жизнь. Связь с бабушкой Гашей и с сестрами была теперь только в письмах; но оставалась искренней и регулярной. В этом смысле семья жила.

Стала совершеннолетней и Мила. К тому времени она вместе со своей подругой Сашей    уже нашла работу. Как написала Александра Петровна  Осадчая (по мужу), Мила работала в отделении банка (в местечке?), а она в одном из органов местной власти (в штате?). Мама (Ира) как - то говорила, что Мила уже где-то жила рядом с работой на квартире. Совсем не знаю, может и не так. А в местечко все прибывали с фронта и останавливались войсковые части перед дальнейшими назначениями. С одной частью и прибыл бравый молодой фронтовик – Кравченко Алексей Антонович. Был с ним и друг – Осадчий . . . – сибиряк. Часть была расквартирована в домах гражданского населения. Вот и оказались рядом, живущими по соседству, подружки и друзья. Завязалось знакомство, совместные встречи, прогулки по вечерам. Так и дружили. Как написала Александра Петровна, хорошо дружили. Тогда это действительно было так – именно дружили.

Фото 9.
Фото 9.
Фото 10.
Фото 10.
Фото 11.
Фото 11.
Фото 12.
Фото 12.

В какой-то момент даже могло случиться и так, что у меня не было бы дяди Лени. А тем временем молодой человек очень понравился родным и близким Милы. Очень интересно писала Александра Петровна об истории своего сватовства и свадьбы; для меня интересно. Совсем другое время, вкусы, правила и т.д. и т.п. Первой вышла замуж за друга – Осадчего Саша Бернацкая. Он оказался решительней, видимо, знал, чего хотел. Нужна была семья (у него заболели престарелые родители), рядом был серьезный и надежный человек, главное, любимый. Вот и все. Уж дальше историю не знаю, совсем. Но вскорости была сыграна и вторая свадьба: Милы и Лени Кравченко. Это действительно была настоящая свадьба. Гулял весь двор все того же большого дома. Были жених и невеста, столы стояли во дворе. Скромно конечно, (ножки протягивали по одежке), но – все же. На свадьбе была мама невесты – бабушка Гаша, а вот отца невесты все еще ждали, его не было. Не было лучшей подруги: Осадчий по причине болезни родителей срочно демобилизовался и увез с собой в Сибирь молодую жену, Сашу.

Фото 13.
Фото 13.

И вот, наконец, вернулся домой отец и муж – Митрофан Тимофеевич Перегуд. Вернулся в родные края. Большое счастье – вся семья  выжила и встретилась; несмотря ни  на что в семье не было ни раненных, ни покалеченных и даже ждали внука или внучку!

Это действительно – большое счастье! С раннего детства и, где-то до тридцатилетнего возраста мне приходилось слушать передачи по «Маяку» о том, как люди искали своих родных, потерявшихся во время войны. Сначала искали родители детей, потом старшие дети искали младших братьев и сестер… . Была такая передача, всесоюзная. Назывались места, документы, оставшиеся в памяти сведения и эпизоды, просили отозваться, если кто-то что-то помнит и знает. Передача выходила раз в две недели, поздно вечером.

Фото 14.
Фото 14.
Фото 15.
Фото 15.

Очевидно, Митрофан Тимофеевич не мог сам принимать решение, когда ему вернуться в родные края: жесткая партийная дисциплина того времени и, думаю, занимаемая должность на производстве. И все же, наверное, он стремился домой и добивался этого.  Скорее всего, Митрофан Тимофеевич был номенклатурным работником, во всяком случае, партийная дисциплина требовала от него работать там, где было, по мнению парторганизации, необходимо. Но это положение вещей давало и некоторые преимущества – работа, а значит и заработки, будут. Для семьи это было чрезвычайно важно: бабушка Гаша не имела специальности и рабочего стажа, найти работу для нее в то время разрухи было и трудно, и тяжело: физически и по семейным обстоятельствам.

Фото 16.
Фото 16.

И все же она кормила и удерживала семью, правда, и определяла взрослевших дочерей, как могла. К тому времени, я думаю, ей уже пришлось пережить судьбу старшей дочери Нины и разлуку с нею. Ведь, именно тяжелые обстоятельства послужили причиной раннего военно-трудового взросления Нины. Мама Ира, вспоминая то время, говорила: как тяжело и много «моталась» мама, чтобы добыть хоть картошки, хоть немного хлеба, хоть что нибудь съестное…..  Но! Воссоединение семьи откладывалось и вообще грозило не состояться. Вскоре после прибытия Митрофан Тимофеевич объявил жене, что он еще не знает, будут ли они вместе. Причина?  Выяснилось, что в эвакуации он жил не один. Может, там уже был и ребенок. Последнее совсем неизвестно,  да никогда и не было особо интересным. Но с женой он сходиться не спешил и расходиться тоже. Надо сказать, что для него развод в то время был почти невозможен без определенных потерь (партийный) даже с согласия жены. Но, соглашаться?! После столько всего пережитого? Да еще и наказывать младшую дочь, лишая ее существенной материальной поддержки (хватит жертв старшей дочери), нет, бабушка Гаша согласия не давала. Кроме того, когда бабушка Гаша, просила его помочь Нине с ребенком, он заявил, что раз Нина позволила себе родить без спросу, то пусть и выпутывается сама. Очень по отцовски. (Может, он считал, что достаточно того, что Нина живет под боком у его сестры в Сочи?). Все равно жестко: отрезали ломоть.

Об этом бабушка написала в очень горьких письмах к старшей дочери Нине в Сочи. Копии этих писем сейчас у Игоря Алексеевича. А сами письма у мамы Иры; нам их выслала Людмила Ивановна. Ей они достались в наследство от мамы Нины. 

Решиться ни на что Митрофан Тимофеевич не мог. Он спросил совета у сестры, которая жила в Сочи. (Маня?). Та рассудила чисто практически. Такой ее совет можно, где -  то оправдать только тяжелым послевоенным временем и наличием ребенка на Урале. Она посоветовала собрать всех под свое крыло, в одном месте, и всем помогать. А с кем жить, пусть брат сам определяется. В общем, «мудрый» совет, ничего не скажешь. И, кроме того, для партийного человека, желающего делать карьеру в самом лучшем смысле этого слова (Митрофан Тимофеевич был отличным работником и организатором, как выяснилось впоследствии,… да и всегда) это было неосуществимо. Время шло. Бабушка Гаша все кормила себя, стремилась помогать дочерям, все держала семью и жилье. Теперь Мила ждала первенца, а муж Милы еще не был демобилизован и отбыл из Паськовых Горок со своей воинской частью. И опять, как бывало раньше, Иру, теперь уже пятнадцатилетнюю школьницу-подростка, определили к отцу. Мама Ира была похожа на своего отца, красивая девчонка в породу Перегуд. С отцом Ира переезжала с одного места на другое, по месту его работы. Часто меняла школы. А Митрофан Тимофеевич менял места работы в соответствии с требованием времени  и назначениями. Пришлось ему даже поработать директором ресторана на железнодорожном вокзале в «Жлобине?». Мама Ира вспоминала, как иногда ей приходилось обедать там после школы, очень редко, конечно. В этом смысле Митрофан Тимофеевич был строг. На всю жизнь мама Ира запомнила случай в кабинете директора МТС в Брянской области; уже этот пост занимал Митрофан Тимофеевич. Она ждала отца после школы в его кабинете. Сидела в сторонке на стуле, отец занимался с бумагами за письменным столом. В дверь вошел посетитель: потный, лысый мужик в тулупчике. Подсел к письменному столу и о чем-то повел спешный тихий разговор. Он, как поняла Ира, просил где-то, что-то вспахать тракторами вне графика или нарушая какой-то установленный порядок, а может еще о каких-то непредусмотренных услугах.  Оглядываясь на девчонку, он вдруг вынул откуда-то огромный шмат сала и стал настырно проталкивать его в руки Митрофана Тимофеевича. Тот в свою очередь буквально «взревел» в голос и, поднявшись, схватил этот кусище сала, размахнулся и швырнул его уже в спину метнувшемуся к выходу посетителю: «Это, чтобы я из-за тебя, погань, в тюрьму сел?!!». Но не попал по назначению: дверь кабинета так быстро закрылась за просителем, что летящее вслед сало оставило на ней жирный след. Куда оно угодило позже, Ира не узнала. Но не к ним в дом.

Этот нравственный опыт поддерживал и маму. Она поступала почти так же, когда заведовала городской биохимической лабораторией; и ее это спасло в безвременье, когда в независимой Украине открыли охоту на «взяточников», чтобы показать «работу» закона о коррупции. А многие сели за полсотни гривен. Это, когда прихватывали миллионы! И меня поддерживал. Я поступала не столь кардинально, но однозначно: меня покупать не надо! Опыт деда был мне всегда огромной поддержкой, да и будет: так – чище.

Конечно, Ира скучала по родным и маме. Но ей, наверное, объясняли, что так будет лучше с образованием, со школой, да и родители скоро будут вместе, нужно только определиться с работой отцу и семье с жильем. Вот она и жила в ожидании лучших перемен, ждала маму и сестру Милу. Хотя Мила уже была определена и в свою очередь ждала ребенка и мужа из армии.

Как – то, будучи дома, Ира нашла позабытое случайно отцом на столе «странное» письмо  и озадаченно вертела его в руках. Вошедший в комнату отец, быстро оценил ситуацию и без обиняков рассказал Ире, что это письмо с Урала, от женщины, которая его ждет. И не только его ждет, но с нетерпением ждет и Иру. Она уже готова ее принять, и приготовила ей хорошие подарки, в частности, крепдешиновые отрезы на платья. Ире надо только согласиться и они уедут жить на Урал. Во время речи отца оторопелая девчонка молчала, опустив глаза. А когда он кончил, она так посмотрела на него! И со всем гневом, которого до сих пор не знала в себе, выпалила: «Да пусть ОНА повесится на этих отрезах!!!». Столько страсти и возмущения было в этих словах, что взрослый мужчина не посмел даже что-то сказать в ответ. Промолчал. Этими словами Ира решила и свою судьбу, еще ничего не подозревая об этом.

Сейчас маме Ире 80 лет. Но, когда речь заходит о ее семье, в которой она выросла, об отце, она  до сих пор вспоминает тот разговор с отцом и не может успокоиться: Откуда она тогда взяла ЭТИ слова, ЭТУ злость! И так она «спрашивала» себя всю жизнь: я – свидетель. Теперь, когда пишу эти строчки в свои шестьдесят с гаком, мне кажется, я знаю – откуда.

И все же, как бывает в подавляющем числе случаев, судьбу сильного мужчины решили женщины и его величество СЛУЧАЙ. Видно, женщина на Урале оказалась умна. Она не спешила ехать в неизвестность, да еще по месту жительства первой семьи Митрофана Тимофеевича. Не время было устраивать «охоту» на женатого мужчину, да еще и на чужой территории. В жизни много обязанностей и интересов, которые требуют значительных  усилий для их разрешения. Значит, если человек уехал в родные края, так  -  так тому и быть: не крепкой привязанность оказалась.

А тем временем Митрофан Тимофеевич уже жил и работал в с. Глоднево  Брянской области. Он уже (я так думаю) руководил МТС. Ира жила  с отцом. И ждали уже бабушку Гашу: она должна была приехать навсегда к мужу с дочерью Милой. Мила уже вышла в декрет. (Тогда  в декретный отпуск по рождению ребенка выходили значительно позже, чем сейчас.) Так что зимой бабушка с дочерью ехали в Глоднево Брянской области. Ехали, как тогда было обычно, на грузовой машине крытой брезентом. Зима. Машина перевернулась в кювет. Все остались живы. Тетя Мила  - невредима. Физически. А вот бабушка попала под обручи крепления брезента, ей переломало ребра. Вот и все. В больнице, куда ее доставили с дороги, она и умерла. Было ей всего сорок пять лет; из них четыре года невероятно тяжелой войны.

Фото 17. 1947 г. Ирина, Митрофан Перегуд, Людмила Кравченко (Перегуд) с Игорем
Фото 17. 1947 г. Ирина, Митрофан Перегуд, Людмила Кравченко (Перегуд) с Игорем

О смерти жены Митрофан Тимофеевич узнал от бывших сослуживцев, которые и забрали труп из больницы. Он сказал Ире и срочно выехал к знакомым. Так Ира и не увидела маму. Хоронили ее без нее, скорее всего в Паськовых Горках. Но, точно я не знаю. Не увидела маму и тетя Нина. А насчет тети Милы – ничего не знаю. Тетя Мила все-таки переехала к отцу в Глоднево, как и было решено заранее. И уже там благополучно появился на свет Игорь Алексеевич Кравченко. Есть и фотография того периода. На ней – тетя Мила с младенцем на руках, Ира с велосипедом и Митрофан Тимофеевич. Весной Митрофан Тимофеевич свозил Иру на могилу матери. И все.

Не долго раздумывал Митрофан Тимофеевич, как жить дальше. Да и охотница на него уже, видимо, появилась. «Крепкая» женщина. Как говорят сегодня – без комплексов. Ну, что же, житейское решение.

Кто – то как –то сказал, что все хорошее в жизни достается не тому, кто больше всех заслуживает, а тому, кто больше всего хочет. Так и в этой ситуации.

Митрофан Тимофеевич устраивал взрослых, но еще так требующих материальной, да и, вообще, отцовской поддержки, дочерей. А сам создавал новую семью. Реакцию Иры на предполагаемую  мачеху он уже видел. (Да и зачем осложнять новую жизнь?). Так что Иру  устраивали жить и учиться  в Москве: Тетя Ксеня, бездетная сестра бабушки Гаши согласилась взять ее к себе. А жила она тем временем с новым мужем в девятиметровой комнатушке коммунальной квартиры. И, надо же, новый муж – Эмиль Петрович Петришин, был совсем не против. И, как оказалось в последствии, принял огромное участие в Ире, да и в нашей семье; пока был жив.

Я его всегда любила и люблю до сих пор. Я его считала своим вторым дедом. Умер он в октябре 1967 года.

К этому времени Ира почти совсем не знала свою тетю Ксеню: видела как-то в раннем детстве. После всего случившегося она вообще была  психически подавлена. Ей огромное внимание уделял на первых порах в Москве Эмилий Петрович. Он старался развлечь подростка, не оставлял ее одну со своими мыслями, часто водил на прогулки, показывая Москву, привлекал к своему серьезному увлечению – фотографии. Сохранилось очень много великолепных снимков того периода жизни Иры в Москве. Восьмой класс Ира кончала уже в Московской школе. И кончала с достойными оценками.

А тетя Мила с ребенком на руках,  в свою очередь, уезжала на жительство в Кировоградскую область, в Несватково, в семью мужа; ждать его из армии там. Ведь, тоже для себя, пока еще только формально родственникам. Хорошо, что люди оказались действительно родными. Но все это было  потом... А ехала, ведь, на кормление, фактически. Очень тяжело.

В декабре 1948 г. мама вышла замуж . У моей мамы свадьбы не было.  Познакомились, решили, заехали в ЗАГС на трамвае, расписались. На трамвае вернулись домой, в тот большой серый дом на Ленинградском шоссе, метро Войковская,  где и поужинали вместе с семьей жениха. Вот и все. А вскорости  уехали в Польшу к месту прохождения службы мужа .и уехала с мужем в Польшу, где я и родилась в 22 января 1950 г.

Фото 18. Володя Маринов
Фото 18. Володя Маринов
Фото 19. Ирина Перегуд
Фото 19. Ирина Перегуд
Фото 20. Ирина и дочь Наталья Мариновы
Фото 20. Ирина и дочь Наталья Мариновы
Фото 21. Семья Мариновых
Фото 21. Семья Мариновых
Фото 22. Семья Мариновых
Фото 22. Семья Мариновых

Восьмой класс общеобразовательной школы мама кончала  в Москве. А вот училась дальше уже со мной на руках, в Запорожье, куда мы переехали в марте 1953 года (отца перевели на работу). Отец не решился после возвращения из-за границы оставаться с семьей на руках в Москве без работы и без жилья. Его отец, мой дедушка, жил со своей семьей в одной комнате коммунальной квартиры и в этом смысле помочь тогда сыну не мог. Так, что у меня есть близкие роственники в Москве, у которых до 91-го я была очень часто. Там же жила и бабушка Ксения Андреевна, у которой мы все бывали, приезжая в Москву. Когда она осталась одна и слабела, бывала она и у нас в Запорожье, но переехать окончательно отказалась. Ее хотели в свое время забрать и многочисленные племянники и племянницы, но она оставалась в Москве. Вот так мы ее и хоронили в конце февраля 1988 года. На похоронах я познакомилась с двоюродными наших мам, в частности, с подругой тети Милы и тети Нины нашей двоюродной тетей Олей, дочерью тети Марфы, сестры нашей бабушки Агафьи. Все эти люди пережили войну, окупацию в Белоруссии, да и вообще были дружны. Кроме этого, когда мама поступала в Московский университет (она не прошла по конкурсу), а потом в Минский университет, когда она уезжала на сессии, а отец на маневры, меня отправляли к бабушке Анастасии Андреевне. Это самые яркие впечатления моего детства. Мы жили на хуторе близ Бобруйска. Я была дошкольницей. Об этом можно долго писать.  Скажу только, что впечатления от общения с той природой, с той ребятней,  с укладом той жизни остались со мной навсегда. И хотя я с трех лет живу в Запорожье, я все же - оттуда. Когда меня опять же не с кем было оставить, приезжала к нам и бабушка Анастасия Андреевна. Вот общение с этими людьми, мои нечастые вопросы и их ответы, их и мои детские, юношеские и уже взрослые впечатления, присутствие при взрослых разговорах и составило те сведения и то представление о прошлой жизни наших родных, которыми я с тобой поделюсь.

Вот так и разъехались родные люди, семья, пережившие вместе войну, страшную оккупацию, даже фронт, выжившие; и, теперь, такие одинокие. Хорошо, что у старших были уже свои дети, родные кровиночки.

Фото 23. Людмила Кравченко (Перегуд), Евдокия Кравченко,<br>
Евгения Никитична Кравченко, Игорь Кравченко, 1949 г.
Фото 23. Людмила Кравченко (Перегуд), Евдокия Кравченко,
Евгения Никитична Кравченко, Игорь Кравченко, 1949 г.
Фото 24. 1949 г. Село Несватково
Фото 24. 1949 г. Село Несватково
Фото 25. 1949 г. Село Несватково
Фото 25. 1949 г. Село Несватково

В последний раз Ира видела отца перед своей свадьбой в декабре 1948 года. Он приехал познакомиться с женихом. (Есть и такая фотография.) Привез в Москву два мешка картошки. Дал свое согласие на свадьбу дочери. А, ведь, ее не хотели расписывать – не было еще 18-ти лет. Но будущий муж уезжал к месту назначения по службе за границу, и ее расписали. Сама Ира еще совсем не понимала всю важность и ответственность этого шага: сказалось одинокое военное детство и отрочество, а молодости еще не случилось. Взрослым, очевидно, казалось, что она вытянула счастливый билет: жизнь и учеба в Москве, заграница, молодой, красивый муж из порядочной семьи. .. Все это, конечно, так, но Ира еще тогда не могла этого всего оценить.  Так что ее-то судьбу решили другие..

За всю жизнь Митрофан Тимофеевич написал ей только два письма. Последнее письмо было перед его смертью. Он очень тяжело болел, рожистое воспаление. Наклонился в поле над колосьями и одно из них поцарапало-накололо его, заразило. От этого он и умер. Было ему 64 года. Это случилось где- то в 1966-65? году. Во второй семье было у него шестеро детей; сыновья. В свое время он позвал старшую дочь Нину жить в Брянск. Нина переехала с дочерью Людой на новое место жительства. Но жила сама, ничем собственно Митрофан Тимофеевич не смог ей толком помочь: родными с его теперешней женой дочь с внучкой так и не  стали.

Фото 26. Нина Перегуд с дочерью Людой
Фото 26. Нина Перегуд с дочерью Людой

Как рассказывала Людмила Ивановна – внучка Митрофана Тимофеевича, похороны были пышными: хоронили известного в районе человека, работника – хозяйственника. Приезжало на похороны и Брянское начальство. Но этого сама она не видела: мачеха не удосужилась сообщить старшей  дочери Митрофана Тимофеевича о смерти отца и о похоронах. А ведь, жили всего то в сотне километров друг от друга. Люда – внучка, узнала об этом от знакомых на работе. Вот такие вот отношения сложились. Или не сложились.

О смерти отца мама Ира узнала из какого-то письма, я помню, как она его читала, но что это было за письмо, я не знаю. Девчонкой была, а сейчас не спрашиваю: она болеет, многого не помнит; и когда вспоминает прошлое, очень расстраивается. Впервые, только сейчас, она как – то сказала: Если бы отец тогда не повел себя так с мамой, то она была бы жива. Думаю, мама Ира в общем права.

Еще хочу от себя сказать. Много, видимо, хорошего в своей жизни сделал Митрофан Тимофеевич, земля ему пухом. Но, любить он, наверное, просто не умел, не мог. Душой болеть за любимых не умел. Да и то, а кто его этому научил: Мать за него болела? Вот и случилось то, что случилось. А его, ведь, очень любили в свое время. Не оценил, не понял.

Фото 27. Могила Митрофана Перегуд в г. Брянске<br>
1904-1966 г.
Фото 27. Могила Митрофана Перегуд в г. Брянске
1904-1966 г.
Фото 28. Могила Митрофана Перегуд в г. Брянске<br>
1904-1966 г.
Фото 28. Могила Митрофана Перегуд в г. Брянске
1904-1966 г.

А сестры, пока были живы, регулярно общались в письмах. Всю жизнь. И теперь, попробуй при Ире поставить под сомнение хотя бы один поступок сестер, в ответ только одно: Много ты понимаешь,… что ты знаешь? Сестры для нее – святые. И, действительно, пусть будет так.

Фото 29. Нина Перегуд
Фото 29. Нина Перегуд
Фото 30. Людмила Кравченко (Перегуд)
Фото 30. Людмила Кравченко (Перегуд)
Фото 31. Ирина Маринова (Перегуд)
Фото 31. Ирина Маринова (Перегуд)

Ветвь Кравченко

Кравченко Антон, 1986 - 1927 г.г.

Кравченко Евгения Никитична, 1887 - 197? г.г.

Проживали в с. Несватково Каменского района Киевской области, ныне Александровский район Кировоградской области. Из бедняков, занимались крестьянством, глава семьи был плотником. Умер в 1927 году от воспаления легких.

Фото 32. Семен, Катерина Кравченко, на заднем плане, очевидно, два сына, на велосипеде сын Антон, справа, очевидно, брат Семен (примерно 1890 г.)
Фото 32. Семен, Катерина Кравченко, на заднем плане, очевидно, два сына, на велосипеде сын Антон, справа, очевидно, брат Семен (примерно 1890 г.)
Фото 33. Семья Семена Кравченко (примерно 1903 г.)
Фото 33. Семья Семена Кравченко (примерно 1903 г.)
Фото 34. Евгения Никитична Кравченко
Фото 34. Евгения Никитична Кравченко

Дети Антона и Евгении Кравченко

Иван Антонович, 1919 - 194? г.г.

Алексей Антонович, 1921 - 1994 г.г.

Михаил Антонович, 1923 - 194?г.г.

Евдокия Антоновна, 1925 г. р.

Фото 35. Иван
Фото 35. Иван
Фото 36. Алексей
Фото 36. Алексей
Фото 37. Михаил, Алексей
Фото 37. Михаил, Алексей
Фото 38. Евдокия
Фото 38. Евдокия

Игорь Кравченко - Виктору Кравченко 18.03.2013г.

Что об этом вспоминается мне... Где-то с разговоров, где-то сам что-то помню, хотя мне говорили, что я из того времени мало что мог помнить.

Во отцовы фотки ЗэКовского периода.

Фото 39. 
Фото 39. 
Фото 40. 
Фото 40. 

Не помню откуда, вроде сам отец однажды откровенничал, мне известно вот так: взяли его прямо из армии. Служил он тогда ещё старшиной роты. Как старшина был материально ответственный. И на подотчётных ему складах якобы обнаружили какую-то недостачу. Если за колоски сажали, то тут ... Дали вроде 10 лет. Я еще не родился тогда, он меня только «посеял». Появился я на свет где-то у маминых родичей на брянщине. Оттуда она со мной уехала в Несватково к отцовой матери, к бабе Жене. Успела на брянщине сфотаться со мной, с тетей Ирой и со своим отцом, Митрофаном. Это было уже весной. Такая фотка у тебя есть. Да они все есть у тебя, когда меня маленького фотали у бабы Жени. Интересно, что фотали в Несватково, в деревне. А вот в таком индустриальном Челябинске (Челябинск-40, комбинат “Маяк”, производство оружейного плутония) - нельзя было. Ни одной фотки того периода, кроме вот этих ЗК.

Когда мне исполнилось 3 года, матери разрешили поехать туда. Что-то изменилось. То-ли выпустили на поселение, то-ли просто режим уменьшили, но семью разрешили иметь. Хотя жили в зоне. В смысле, весь городок был за колючей проволокой. Ты что, оружейный плутоний!

По России таких закрытых городов куча была, да и сейчас не все открыли. Сейчас они называются ЗАТО - закрытое административно-территориальное образование.

Однажды я в такой город в командировку ездил (Красноярск-26). Колючая проволока вокруг города в три ряда. Солдаты с собаками по периметру. На КПП выходили из автобуса и проверялись очень-очень. Зато внутри был Красноярский театр оперетты, да в самом городке. Ходил туда. Внутри тихо, спокойно. Но в гостиницу по пропуску, не говоря о всяких объектах.…Отвлекся…

Фото 41. Рисунок выполнен А.А. Кравченко: бумага, цветные карандаши, яичный белок
Фото 41. Рисунок выполнен А.А. Кравченко: бумага, цветные карандаши, яичный белок
Фото 42. Автопортрет А.А. Кравченко: бумага, карандаш, яичный белок.
Фото 42. Автопортрет А.А. Кравченко: бумага, карандаш, яичный белок.

Вот и Челябинск-40 такой городок был. Ухоженный, спокойный, благоустроенный и пр. и пр. Сейчас это Озерск. Пока, вроде, закрытый ещё. Хотя развал отрасли и его задел. Через ГУГЛ его можно найти...

Вот туда и приехали мы,  когда мне исполнилось три года. Почему-то про три помню. Тут вот какие нюансы. Мне помнится (хотя мама всегда говорила, что это с её слов), что я из окна поезда видел самолет и что, когда мы ехали, было дето, тепло, зелено.

А Славка появился там, в Челябинске в декабре, значит, зачали его где-то в конце февраля или начале марта 1950 года. А это зима. Если моё «лето в поезде» - правда, то ехали мы в лето-осень 1949 года. Но мне тогда не было трех. Но 3-5 месяцев для таких давних воспоминаний - мелочь. Хотя более вероятен приезд в начале 50-го года. Родители после длительного воздержания сразу Славку и сварганили. Не могли они его лепить несколько месяцев, однако.

Фото 43. 1951 г. Город Челябинск-40, дети Игорь, Слава
Фото 43. 1951 г. Город Челябинск-40, дети Игорь, Слава

Жили мы тогда в бараке, там и Славка появился. Вот тут я уж точно знаю, что мои это воспоминания. Я практически точно помню, какая комната была. Что там было два стола - кухонный и общий, где обедали, где лежали газеты и книги, где отец что-то мастерил. Было две кровати. Справа от входа вроде каменная печь на две конфорки (вот тут сомнения). За ней спинкой к окну кровать, где спал я. Напротив, у другой стены, кровать родителей. Между нашими кроватями тот самый общий стол. А слева от входа, перед родительской кроватью, кухонный стол.

Слева же от входа висело радио. Не помню - круглая тарелка или коробка. Но помню, что оттуда точно слышал: «говорит радиостанция Маяк». И после коротких известий всё время музыка. Это настолько врезалось, что я до зрелых лет был уверен, что «радио Маяк» существует столько, сколько я себя помню. И только совсем недавно, когда отмечали 40 лет теперешнему Маяку, я сопоставил имя комбината и радиостанции.

В начале 51-го года мы нам дали двухкомнатную квартиру. Знаешь эти двухэтажки 50-х, в таких мы жили в Абае. Почему я думаю, что в начале? Потому, что помню как бегал по квартире отец с заболевшим Славкой и плакал и ругался, ожидая скорую. А мать тогда лежала в больнице, что-то с грудью. Она тогда еще Славку грудью кормила, а он еще не ходил. Но это мои воспоминания. И больше я ничего связанного со Славкой того периода не помню. Не считая более раннего воспоминания о том, что я его лупил ремнем по заднице, когда он мне на кровать написал. Как мне тогда влетело. Но это было ещё в бараке.

К чему всё это? А к тому, что это даже не поселение, это очень нормальные условия. Просто жили в закрытом городе.

Вот в этой квартире я научился читать и, как помню, в этой квартире прочитал маме вслух сообщение в Комсомольской правде о смерти Сталина. Значит жили мы там еще в марте 53 года.

А вот уже летом у нас вообще был отдельный дом с участком, с сараюшкой. Там я помню лето, когда гонял на велике по улице и кричал с пацанами: «Берия, Берия потерял доверие, а товарищ Маленков надавал ему пинков». Из этого дома, помню, как отец ездил на рыбалку и привез здоровую щуку, когда он держал её за голову на своем плече, то хвостом она доставала землю. Из этого дома мы все, помню, ездили на рыбалку. Отец был на веслах, а мать забрасывала какие-то снасти и ловили на блесну во время движения. У отца была аллюминевая лодка и вроде деревянная. Вот такое заключение.

Помню, как из этого дома ходил в кинотеатр на «Джульбарса» и «Серебряный песок», как от дома, вниз по дороге катался на лыжах. Это были мои первые и последние лыжи. А на вело катаюсь до сих пор.

Из этого дома мы и уехали на Украину, мне было уже семь лет. В 1954 году.

Отец не то что не отсидел 10 лет, но даже и не прожил там 10 лет. Но это не значит, что не был осужден на 10 лет.

После казни Берия много народу амнистировали, но у отца послабление было раньше. Не знаю по какой причине. Наверное, заслужил. И наш приезд заслужил.

А уехали оттуда из-за болезни матери - у неё были страшные головные боли. Это посчитали уважительной причиной и отцу разрешили покинуть секретную зону. Наверное, взяли подписку о неразглашении. Может поэтому, мы мало знаем...

Пока курил, вспомнил, что не написал. Где-то уже в 60-х, ты и сам, наверное, помнишь, был разговор, что судимость наконец-то сняли..

В феврале 1955 г. в семье Алексея Антоновича Кравченко родился третий сын Виктор.

Фото 44. Перед отъездом в Казахстан
Фото 44. Перед отъездом в Казахстан

 В мае 1955 г. последовав призыву КПСС осваивать целину Казахстана, А.А. Кравченко с семьей уезжает в КазССР, Карагандинская область, поселок Чурубай-Нура.

   Но это уже совсем другая история.

Иван и Михаил Кравченко

Наталья Маринова - Игорю Кравченко 05.07.2006г

Ну, а теперь, то что я поняла из рассказов Ганны Саввовны и бабы Веры.

Иван Кравченко попал в окружение. Вряд ли он был в плену, оттуда тогда почти не возвращались. Но, говорят, попал в плен и бежал. Он объявился в оккупированном Несватково. Устроился на работу на ж.д. станцию в Александровке. Был связан с партизанами в лесу. Воровали с немецких транспортов необходимое и переправляли партизанам в лес. В день смерти он просто захотел сходить в лес, может к своим. Он шел без задания и нарвался на немецкого автоматчика в засаде. Две недели, как был женат ? Во всяком случае, как известно маленький Ваня был признан (и назван Иваном) семьей отца. Очевидно, он покоится в братской могиле и на памятнике есть медальон с его фамилией. (Но почему нет фото? Может так решено).

Фото 45. 1946 г. Алексей, Людмила, Евдокия, Евгения Никитична, Ваня – сын Ивана Антоновича Кравченко
Фото 45. 1946 г. Алексей, Людмила, Евдокия, Евгения Никитична, Ваня – сын Ивана Антоновича Кравченко
Фото 46. 2006 г. Село Несватково Александровского района Кировоградской области (братская могила сельчанам, погибшим в годы ВОВ)
Фото 46. 2006 г. Село Несватково Александровского района Кировоградской области (братская могила сельчанам, погибшим в годы ВОВ)
Фото 47.
Фото 47.
Фото 48.
Фото 48.

Михаил Кравченко был очень красив. Хотя все семейство этим отличалось. Убил его полицай - соперник из-за девушки, а труп бросил в колодец своего дома. Дело было зимой. Три месяца родные не знали где он. Никто ничего не говорил. Ужас для бабы Жени. В конце концов она сходила к гадалке в Александровку. Та сказала, чтобы искали в воде, в колодцах. Осматривали осторожно, боялись. А в тот двор вообще боялись заходить. И все же зашли.  Солнечным днем в колодец заглянули через маленькое зеркальце. А там на поверхности плавал кожух. Достать удалось только его и череп. Вот и все. Полицаи вместе со старшим бежали. Старшего через время все-таки немцы расстреляли в Александровке. Женщины сказали, что из-за этого. И вот тут так осмеиваемые тобой вторичные признаки. Немцы никогда не расстреливали полицаев за смерть простых граждан. Да еще из семьи убитого при попытке пройти в лес. И, почему нет медальона с фамилией на общем памятнике погибшим  во время оккупации гражданам  от рук немцев и полицаев. Это мне пришло  в голову еще в Несватково.

Такая история была в семье и у тети Марфы, старшей сестры бабушки Гаши. Тогда бабушка с девчонками (Ниной, Милой, Ирой) жили у нее. Тетя Марфа стоит слева от бабушки на фото, где четыре девчонки. Семья разделилась. Отец и старший сын в полицаях, а младшие - в партизанах. Потом бабушка с сестрой и всеми детьми ушли в лес. Тяжело. Жили тяжело. Я знаю по кусочкам, из рассказов. Но знаю, что мне уже было лет десять, вот на этой уже квартире, а у мамы по ночам случались галлюцинации, страшные. Война. Потом прошло.

Наталья Маринова - Виктору Кравченко 01.03.2013

Всякое было после войны. Не знаю, застал ли ты еще бланки анкетные с графой: были ли вы в оккупации и чем там занимались. Возможно, и был Михаил до войны комсоргом, и был он родным братом Ивану. И уж точно, Иван был связан с партизанами. Это доподлинно. Об отце Иване рассказывал нам ваш двоюродный брат Иван. Сказал как-то, что он, мол , делал в партизанах: ну, работал на ж.д. станции, ну, таскали из вагонов понемногу и в лес предавали, вот и все. А это то ВСЕ жизни стоило! Попробуй у немцев потаскай, когда жизнь "аборигена" ВООБЩЕ была - ничто! А местные жители Несватково (их осталось совсем -ничего, одни пожилые, село умирает) все помнят и сами все рассказывают. И просить не надо. Только вот были мы на могиле замученных фашистами партизан и подпольщиков. Над могилой стела с портретами, обычными, на эмалированных медальонах, как на простых кладбищах, жители сами облагородили и поставили. Таких медальонов много в 4 ряда на двух стелах. А вот портрета Михаила и нет. Интересные мы тут времена пережили (?). Даже было, что и войны на Украине не было отечественной, а были оккупации. А люди сами и памятники устанавливали и уж памятники от вандалов современных защищать приходилось. Вот так вот; и это рассказали старики.   

 Знаешь, что, давай будем скромнее: нам сытым, все хочется, что бы все были героями. А они все были мучениками и героями, конечно. Только героями были сильные. А Михаилу, всего то было 19. Мир праху их и вечная память.

Повествует Виктор Алексеевич Кравченко. Март 2013г.

В мае 1955 года наша семья переехала в Казахстан, поселок Чурубай-Нура, Карагандинская область. Мне было 4 месяца отроду.

Фото 49. 
Фото 49. 

Аба́й (до 1961 - посёлок Чурубай-Нура (каз. Шерубай-Нура)) - город в Карагандинской области Казахстана. Возник как рабочий посёлок в 1949 году в связи с разработкой западных участков Карагандинского угольного бассейна. C 2002 года - центр Абайского района Карагандинской области. Город располагается в 8 км от железнодорожной станции Карабас, в 30 км к юго-западу от Караганды . Через город проходит автомоб. трасса Караганда - Джезказган - Кзыл-Орда, связан благоустроенными дорогами с гг. Шахтинском, Саранью. У поселка Карабас близ Абая проходит Жартасский водовод. Назван в честь Абая Кунанбаева.

После кризиса 90х город оказался в сложном социально-экономическом положении, обусловленным закрытием крупных предприятий и массовым оттоком русскоязычного населения. В данный момент г. Абай вернулся в русло развития и переживает подъем.

Со слов Игоря, поселились у каких то знакомых. Они нам выделили комнату в двухэтажном доме. Я этого не помню. Потом нам дали отдельную квартиру, наверное 2х комнатную в таком же 2х этажном доме.

Он был буквой «Г» и стоял на пересечении двух улиц. Сейчас это улицы «10 лет независимости» и «Ауэзова».

Фото 50. Спутниковая фотография г. Абая
Фото 50. Спутниковая фотография г. Абая
Фото 51. г. Абай, 1961 г. На дальнем плане дом буквой «Г»
Фото 51. г. Абай, 1961 г. На дальнем плане дом буквой «Г»

Там мы жили до 1959 года. Что я помню из того времени?   Наверное года в 2-3 полез к швейной машинке    ( мама обшивала всех нас и подрабатывала на заказах, так что машинка всегда была в рабочем состоянии ) и не заметил как пробил иглой  ноготь большого пальца левой руки. Не мог понять, почему руку не могу оттащить. Боли совсем не было, наверное кость не зацепил, с краю проткнул. Начал орать, испугавшись, когда сзади мама закричала так, как будто у меня оторвало руку по самую шею.

Еще запомнился случай, когда мать нечаянно пролила Славке на спину горячий борщ. Он стоял на балконе и орал, а она смазывала ему спину подсолнечным маслом.

Отец курил. Папиросы. Помню «Север». Что то у него врачи признали с легкими и он в одночасье бросил. Так вот я помню это одночасье. Я уже большенький был, года 4. Отец с мамой шли из магазина с сетчатой авоськой, полной продуктов. Обычно так было в день зарплаты. И в сетке сверху лежала пачка Севера. Я шарился где то у сараев, отец подозвал меня и отдал початую пачку папирос. Играйся, мол, твоя. Так я как заправский куряка зажимал зубами мундштук папиросы, пыхтел кого то, и отламывал кусочки бумаги с табаком, вроде как папироса уменьшается - курю ведь.

Запомнились коллективные гулянки жильцов во дворе нашего «Г»-образного дома в честь какого нибудь праздника под баян или патефон. Взрослые танцевали, дети бегали между них, дурачились. Кульминацией гуляний был выход отца, переодетого в бабу. Его наряжали несколько женщин, красили ярко губы. Шиком были носки с мужскими подтяжками до колен, их специально не снимали, так смешнее. Помню хохот, некоторые просто опускались на колени!

Фото 52. 
Фото 52. 
Фото 53. 
Фото 53. 

Не обязательно в праздник, а просто вечерами или в воскресение (суббота была рабочая), выставляли столы и играли до темноты в лото. И в волейбол играли и взрослые, и дети постарше. Но не все жильцы были дружны, как всегда находятся исключения.  Однажды такому исключению мячом разбили стекло в окне на первом этаже, так он выскочил с ножом, хотел мяч порезать. А в доме жила тетя Валя, водитель, работала в автобазе, где и наш отец, такая полумужицкая женщина, курила папиросы и было в ней что то кавказское. Она тоже играла со всеми. Так она скрутила этого мужика, отобрала у него нож (типа кухонного), сломала его руками пополам и забросила куда то к сараям. Мужику ничего не оставалось делать, как ретироваться. Вот пожалуй и все, что я помню про этот дом. Но я все детство бывал в этих дворах, потому что там жили мои друзья. Там было всегда тихо, не было машин, а в подъездах этих домов, как сейчас помню, было всегда чисто, прохладно и свежо. Потому что там были деревянные лестницы и площадки и владельцы квартир по графику ежедневно мыли их руками. Везде лежали плетеные половички, а у подъездов стояли ящики с водой, чтобы мыть обувь. Вот, как то так.

В 1959 году, весной, мы уже ходили смотреть как достраивают наш дом. Автобаза, где работал автоэлектриком отец, Алексей Антонович, построила четыре финских дома из кирпича. Они распологались в конце центральной Первомайской улицы (ныне улица Абая ) на одной стороне. В один дом (он был размером метр на метр больше, чем другие три) заселился директор автобазы, а три других выделили рабочим, в том числе и отцу. Почему нам? Ну я думаю, что заселяли лучших работников и, естественно многодетных. У всех было не менее, чем по  трое детей. Ну наверное не стоит говорить о радости родителей, да и нас, детей. Пусть это были, как раньше говорили ,«казенные дома», то есть являлись собственностью предприятия, но а кого это тогда волновало. Это был НАШ дом и мы в нем жили ОДНИ! Участок был соток пять-шесть, хозпостройка, тоже из кирпича.

Строили эти дома заключенные, а скорее всего «химики», потому что охрана состояла из двух-трех солдат с винтовками и мы, пацаны, спокойно с ними общались. Недалеко находилась хлебопекарня. По нашей улице (тогда еще не было асфальта) развозили по магазином хлеб на лошадях. На телеге стояла деревянная будка, на которой крупными буквами было написано: ХЛЕБ.

Фото 54. г. Абай, 1961 г. На дальнем плане дом буквой «Г»
Фото 54. г. Абай, 1961 г. На дальнем плане дом буквой «Г»
Фото 55.
Фото 55.
Фото 56.
Фото 56.
Фото 57.
Фото 57.
Фото 58.
Фото 58.
Фото 59.
Фото 59.

В первую весну было очень грязно, кругом глина от стройки, дороги без асфальта, но это же никого не останавливало. Главное начистить пожирнее кирзовые сапоги (о, это особый шик!), чтобы подольше не промокали и весь день на улице. Мы (младшие) любили пускать кораблики по весенним ручьям, кто постарше гоняли воробьев с рогатками.

Ну и началась жизнь на новом месте. Дом и участок облагораживались. Появился огород, саженцы, курочки. Сколько там жили, родители постоянно держали курей, кроликов, поросенка. Дом отапливался печами. Дом приличный, в плане 9 на 9 метров, веранда, два коридора, кухня, зал, две спальни, санузел, кладовая. На кухне стояла кирпичная печь для обогрева и готовки, в сообщенном санузле стоял дровяной титан, в нем нагревалась вода. В межкомнатной перегородке была система дымоходов, а в двух спальнях -топки. Эта отопительная система называлась «груба». Топилась дровами с обеих спален. Поскольку зимы в центральном Казахстане нисколько не слабее сибирских, то дров уходило много.

 

Со временем отец поставил на кухне котел и провел по дому водяное отопление. Но пропал ничем не заменимый эффект теплых стен. Нагулявшись зимой на улице, что может быть приятнее, чем просто сесть на пол, прислонившись к теплой, а то и горячей стенке спиной.

А когда мама стоит у стены и греет об нее твое одеяло, а ты стоишь в трусах и майке и по команде прыгаешь на холодные простыни, а сверху она укрывает тебя горячим одеялом.

Такого кайфа наши дети уже не ощутили.

Фото 60.
Фото 60.
Фото 61.
Фото 61.
Фото 62.
Фото 62.

У родителей было много друзей. Любые праздники сопровождались застольями, но не чисто пьянками, а гуляниями что ли,  с песнями и танцами. Наверное потому, что это был свой дом и родители были жизнерадостными, веселыми и гостеприимными, гуляния эти практически всегда проходили у нас дома.

Вот интересная история из нашего детства. Мне было лет шесть. Дело было весной, темнело еще рановато, родители ушли в кинотеатр на вечерний сеанс, это часов на 9. Мы, трое пацанов спали в одной комнате, в детской. На тот момент конечно не спали, лежали по кроватям (я на диване), и болтали. Старшие пытались рассказами напугать младшего. Конечно им это удавалось, я же верил им. И вот, когда я уже от рассказов спрятал всю голову под одеяло, со стороны ванной комнаты четко раздался храп. Замолчали и старшие. Ждали, надеялись, что показалось. Не показалось. Ктото храпел в ванной. Время шло, храп продолжался, надо было что то предпринимать. В конце концов был выработан план. Дальше картина: по ярко освещенному коридору (свет включили везде!) в сторону двери ванной комнаты на цыпочках движется отряд из трех человек, по ранжиру. Впереди старший с топором в руке, за ним средний и я, замыкающий. Все в одинаковых черных трусах и белых майках. Реально было страшно. Потихоньку открываем дверь - включается свет (выключатель срабатывал при открывании двери). ...На полу, в корзине сидит курица на яйцах (цыплят высиживает) и спит. Глаза закрыты, голова упала на бок. И храпит. Самым настоящим человеческим храпом.

Конечно же мы не спали до прихода родителей.

Фото 63.
Фото 63.
Фото 64.
Фото 64.
Фото 65.
Фото 65.
Фото 66.
Фото 66.
Фото 67.
Фото 67.
Фото 68.
Фото 68.
Фото 69.
Фото 69.
Фото 70.
Фото 70.
Фото 71.
Фото 71.
Фото 72.
Фото 72.
Фото 73.
Фото 73.
Фото 74.
Фото 74.
Фото 75.
Фото 75.
Фото 76.
Фото 76.
Фото 77.
Фото 77.
Фото 78.
Фото 78.
Фото 79.
Фото 79.
Фото 80.
Фото 80.
Фото 81.
Фото 81.
Фото 82.
Фото 82.
Фото 83.
Фото 83.
Фото 84.
Фото 84.
Фото 85.
Фото 85.
Фото 86.
Фото 86.
Фото 87.
Фото 87.
Фото 88.
Фото 88.
Фото 89.
Фото 89.
Фото 90.
Фото 90.
Фото 91.
Фото 91.
Фото 92.
Фото 92.
Фото 93.
Фото 93.
Фото 94.
Фото 94.
Фото 95.
Фото 95.
Фото 96.
Фото 96.
Фото 97.
Фото 97.
Фото 98.
Фото 98.
Фото 99.
Фото 99.
Фото 100.
Фото 100.
Фото 101.
Фото 101.
Фото 102.
Фото 102.
Фото 103.
Фото 103.
Фото 104.
Фото 104.
Фото 105.
Фото 105.
Фото 106.
Фото 106.
Фото 107.
Фото 107.
Фото 108.
Фото 108.
Фото 109.
Фото 109.
Фото 110.
Фото 110.
Фото 111.
Фото 111.
Фото 112.
Фото 112.
Фото 113.
Фото 113.
Фото 114.
Фото 114.
Фото 115.
Фото 115.
Фото 116.
Фото 116.
Фото 117.
Фото 117.
Фото 118.
Фото 118.
Фото 119.
Фото 119.
Фото 120. Автобиография Кравченко А.А.
Фото 120. Автобиография Кравченко А.А.

Другие истории